В главной роли (ЛП)

— Посмотрим.
— Ладно, — соглашаюсь я. — Что ты мне принес? — Еще пирога? Мой желудок сокращается в предвкушении.
Коул пожимает плечами, достает маленькую розовую коробочку с кондитерскими изделиями и ставит на мой стол.
Я пялюсь на коробку. Она не из кафетерия; больше похоже на продукцию какой-нибудь модной пекарни-бутика.
— Тебе правда больше нечем заняться?
Я понимаю, что это странный способ сказать «спасибо», но последнее, чего я хочу, — это поощрять его.
  
— У меня сегодня выходной, — говорит Коул.
Это объясняет отсутствие униформы.
— Тогда почему ты не где-нибудь в другом месте? Где угодно?
— Может, я хотел увидеть тебя.
Пульс учащается, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. Я не занимаюсь таким — чем бы это ни было.
Я говорю себе, что не стоит придавать этому значения. Коул дурачится. Это просто игра. Наверное, это еще одно проявление его обаяния.
Но на мгновение… кажется, что это не так.
Я медленно открываю коробку: внутри капкейк — очаровательный, идеальный белый кекс с розовой глазурью, украшенный ломтиком свежей клубники. Он буквально просится в Инстаграм.
Я не благодарю его; просто достаю кекс, частично разворачиваю обертку и откусываю кусочек.
Он идеален: в меру сладкий сливочный крем в сочетании с воздушным бисквитом.
Коул прислоняется к столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной так, словно я головоломка, которую ему не терпится разгадать.
— Знаешь, ты не такая уж холодная, как о тебе говорят.
Я медленно сглатываю.
— Не привыкай к этому.
Он улыбается так, будто уже привык.
— Ты закончила на сегодня? — спрашивает он, переводя взгляд на мою сумку для ноутбука и ключи, лежащие на столе, а также на тот факт, что я уже сняла лабораторный халат.
Я киваю и кладу свой капкейк обратно в коробку.
— Я провожу тебя.
— Не нужно.
— Уже поздно.
Я закатываю глаза, но спорить не собираюсь. Пусть поиграет в джентльмена, если ему от этого станет легче. Я беру сумку и свой драгоценный десерт, и мы направляемся к выходу.
Мы выходим на парковку. Солнце уже садится, и в этом золотистом сиянии все вокруг кажется мягче — даже Коул. Я достаю ключи, нажимаю кнопку разблокировки, но ничего не происходит.
Замечательно.
Я пробую снова.
Ничего.
— Это, должно быть, шутка, — бормочу я.
— Проблемы? — спрашивает Коул, уже подходя ближе.
— Кажется, аккумулятор сел.
— Открой капот.
— Я сама справлюсь.
— Я знаю, — отвечает он, все равно вмешиваясь. — Но тебе не обязательно делать это в одиночку.
Это глупо, но я не знаю что ответить на его слова.
Пять минут спустя мы оба смотрим под капот, словно двигатель нанес нам личное оскорбление. Машина даже не заурчала, когда я попыталась ее завести.
— Похоже, правда сел аккумулятор. Надо «прикурить», — констатирует Коул, — или тебя кто-нибудь подвезет до дома.
Я стону.
— Я кому-нибудь позвоню.
— Или, — говорит он, покручивая ключами, — ты можешь позволить мне тебя отвезти.
Я колеблюсь — ровно столько, сколько нужно.
Коул улыбается.
— Это просто поездка до дома, а не предложение руки и сердца.
— Ладно.
Его пикап припаркован через несколько парковочных мест: чистый, массивный, пахнущий кедром и чем-то, похожим на одеколон. Я сажусь внутрь, скрестив руки на груди, все еще кипя от злости.
— Куда едем? — спрашивает он, заводя двигатель.
Я называю свою улицу и отворачиваюсь к окну, стараясь не думать о том, как до странности приятно здесь находиться.
Коул выезжает с парковки для сотрудников. В салоне царит тишина, если не считать тихого гула двигателя и мягкого, знакомого ритма песни, которую я не слышала уже много лет.
Песня «I Wanna Dance with Somebody» льется из динамиков так органично, словно играла еще до того, как я села в машину.
Я бросаю на Коула косой взгляд и приподнимаю бровь.
— Ты слушаешь Уитни Хьюстон?
Коул даже не вздрагивает. Он лишь улыбается, расслабленно держа руки на руле.
— Меня воспитывала мать-одиночка. Уитни — моя девочка.
Я ухмыляюсь, впечатленная.
— Уважаю твой выбор.
Он крутит ручку громкости, делая музыку чуть громче.
— Это она в расцвете своей карьеры.
— Абсолютно, — соглашаюсь я, откидываясь на спинку сиденья и позволяя ритму обволакивать меня. — Даже не буду говорить, что саундтрек к фильму «Телохранитель»...
— Легендарный, — перебивает Коул, улыбаясь еще шире. — У мамы в машине был этот диск, когда я рос. Почти уверен, что к восьми годам я знал каждое слово.
Я тихо смеюсь и киваю.
— То же самое. Мы часто включали эту песню на кухне. Я танцевала, как идиотка, пока мама готовила.
Слова слетают с языка прежде, чем я успеваю их остановить, и в тот же миг что-то внутри меня происходит — что-то теплое, мягкое… и болезненное.
Это воспоминание кажется фрагментом из прошлой жизни: я пою в кухонную лопатку вместо микрофона, пока мама смеется и подбадривает меня, а папа фотографирует меня на телефон. Это была другая жизнь.
Коул ничего не говорит сразу, просто слушает песню. Ритм обволакивает меня.
Я прочищаю горло, не отрывая взгляда от лобового стекла.
— Мама умерла, когда мне было семнадцать.
Но он не торопится что-то говорить. От него не веет этим приторным сочувствием, как от большинства людей. Никаких фальшивых соболезнований.
— Черт, — произносит Коул, посмотрев на меня так, словно видит впервые.
Я киваю, с трудом сглатывая.
— Автокатастрофа. Оба родителя погибли.
Мой голос даже не дрожит. Прошли годы; я больше не позволяю ему дрожать.
— Черт, Энди. — Челюсть Коула сжимается, руки крепче впиваются в руль. — Это… это просто ужасно.
Он бросает на меня пронзительный взгляд.
— Как ты вообще через это прошла?
Я пожимаю плечами, все так же глядя в окно.
— Просто прошла. — Мой голос звучит тише, чем я планировала. — Никакого волшебства. Ты просыпаешься и переживаешь следующий час. А потом еще один. — Я делаю паузу, сглатывая ком в горле. — В некоторые дни только это и остается.
— Да, — тихо отвечает Коул. — Я понимаю.
Он слегка барабанит пальцами по рулю, словно глубоко задумавшись.
— И все же… если это имеет значение, я рад, что ты справилась. Прошла через это, я имею в виду.
Затем он уже мягким голосом спрашивает: — Музыка… тебя не напрягает?
— Нет. — И, как ни странно, это правда. Я делаю вдох и медленно выдыхаю. — Странно, знаешь? Иногда я почти не думаю об этом. А в другие дни… — Я умолкаю, пожимая плечами. — Такие песни просто бьют прямо в сердце, задевая иногда больные места.
Коул кивает, и на его лице мелькает какое-то выражение.
— Забавно, как мелочи могут вернуть все на свои места.
Я смотрю на него, изучая профиль в свете приборной панели. Он не просто подыгрывает мне; он понимает.
— Ты когда-нибудь терял кого-то?
Коул молчит дольше, чем необходимо, чтобы ответить.
— Отца. Сердечный приступ, когда мне было пятнадцать.
— Ох. — Настает моя очередь сделать паузу. — Мне жаль.
— Да. — Он пожимает плечами, но в этом жесте чувствуется тяжесть. — Это другое; он никогда особо не присутствовал в моей жизни, но… я понимаю. То, как это въедается. У нас никогда не будет второго шанса или возможности построить отношения.
Взгляд Коула остается неподвижным — сфокусированным на дороге — когда он спрашивает: — Так что заставило тебя выбрать эту профессию?
Я пожимаю плечами.
— Да так. С мертвыми проще. Они не ждут светских бесед.
Он бросает на меня короткий взгляд.
— И все же, работать с покойниками, должно быть, тяжело.
Я ерзаю на сиденье.
— Моя жизнь была полна трудностей. И работа с трупами даже не входит в десятку главных.
  
— Вау. Ладно. Понял.
Между нами повисает уютное молчание, и я удивляюсь тому, насколько легко себя чувствую.