Путь домой
— Красиво, — задумчиво сказала она.
Может, это и есть ответ? Теперь ложка отстанет от Блюмы и перейдет к Лилит.
Блюму одновременно радовало, что ложка в руках у Лилит, и удручало, что сама она осталась без ложки. Что-то темное, непонятное поднималось у нее в груди. Ревность?
— Не терплю, когда холодное железо касается кожи, — сказала Лилит, — но это совсем другое — разом металл и не металл.
Она подняла ложку повыше, чтобы хорошенько рассмотреть, и брови у нее поползли вверх.
— Отражение, — сказала Блюма.
— Да, — кивнула Лилит и поднесла ложку, как зеркальце, к Блюминому лицу. — А ты что видишь?
Сперва ложка показала то, чего Блюма и ожидала, — пустынное кладбище, залитое лунным светом, но вскоре появилась и она сама, окруженная кошками.
У Блюмы кровь застыла в жилах.
В ложке отражался еще кто-то.
Старуха в черном, сгорбленная, скрюченная, с пустым взглядом, маячила у нее за спиной. И тянулась, чтобы схватить ее за волосы.
Блюма резко обернулась.
Никого кроме кошек.
Краем глаза она успела заметить, как ее отражение вздрагивает и поворачивается. Но она уже убедилась, что позади никого нет. Или там кто-то невидимый.
— Необычная вещь… — Лилит забрала ложку. — Древняя. Полагаю, это вообще не ложка.
Блюме стало не по себе.
— Почему вы так думаете?
Лилит посмотрела девочке прямо в лицо.
— Подозреваю, что…
Она поглядела по сторонам, остановила взгляд на маленьком гладком камешке на могильной плите, нагнулась за ним и, легко выпрямившись, подошла к Блюме.
— Смотри, — прошептала Лилит ей на ухо.
Она осторожно вложила ледяную ложку Блюме в руку, поместила в ложку камешек и обхватила девочку руками.
Копна темных волос касалась Блюминой щеки, и она ощутила себя маленьким камешком, угнездившимся в чаше холодных рук Лилит.
Ловко и уверенно Лилит перевернула ложку камешком вниз — а потом крутанула обратно. Блюма почувствовала, как ложка в ее руках дернулась, но такого результата все-таки не ожидала.
Камешек исчез — его не было ни в ложке, ни на белом снегу.
А пустая ложка не стала легче.
— Никогда раньше, — сказала Лилит, — мне не встречалась ложка, которая бы ела сама.
Она отодвинулась, ложка осталась у Блюмы.
— Ты очень теплая.
— Правда? — удивилась Блюма.
Ей вовсе так не казалось.
— Твои руки, все тело гораздо теплее, чем у меня. И сестры-лилины давным-давно уже не такие теплые.
Сердце у Блюмы учащенно билось.
— Ты еще жива.
Блюме стало страшно.
— А разве нет? — подняла брови Лилит.
Отвернулась и пошла дальше.
*— И что за толк для меня, — пожал плечами Маммон, — болтаться на жабинском кладбище с прорвой докучных бесов и бесенят?
Маммон сидел на широченном троне, занимая лишь малую его часть. Он болтал ногами, не доставая до пола, и у него были три пары очков — одни на носу, другие под подбородком, третьи на лысине, которые он быстро менял, разглядывая свои новые приобретения.
Йегуду-Лейба — новейшее из этих приобретений ткнули туда же, усадив на краешек столика у возвышения. Дворецкий в бархатных штанах принес ему питье, похожее на густое теплое молоко.
У мальчика заурчало в животе. Когда он в последний раз что-то ел или пил? В горле внезапно пересохло. Вдобавок пахло питье необыкновенно приятно. Один глоток ведь его не убьет? Один маленький глоточек?
Однако тепловатый напиток оказался противным и затхлым на вкус, как зацветшая вода в пруду, — ни голод утолить, ни горло промочить.
Тем не менее он то и дело отпивал по глоточку, уж больно соблазнительным был запах.
Мало-помалу у него начала кружиться голова.
Что происходит? Где он? Что это за напиток?
— Но, милорд, ведь вы поедете не ради кладбищенской нечисти, — сказал дворецкий. — Просто подумайте, чего можно будет добиться, заполучив Ребе! Если удастся его соблазнить, ваша алчность распространится на всех его последователей. Может, заодно и богатствами из страны живых разживетесь. А захотите — оставите его себе, как ценный товар. Излишне говорить, сколь многие жаждут залучить к себе Ребе. Как вы думаете, какую цену он запросит?
Маммон вяло отмахнулся — глупости, мол, какие.
Он был занят кожаным мешочком, еще недавно ерзавшим по столику. Оказывается, в нем сидел крошечный англичанин во фраке и цилиндре. Как он там очутился — и вдобавок как ухитрился уменьшиться до размеров куриной ножки — оставалось неясным.
Но джентльмен был ужасно возмущен.
Он негодовал, когда Маммон выбил цилиндр у него из рук и рассеянно надел себе на большой палец как наперсток; негодовал, когда Маммон пришпилил его к столу, как пойманную бабочку; негодовал, когда Маммон деловито измерял обхват головы и размер от макушки до ботинок; он негодовал все яростней, когда мотался над оскаленной пастью Маммона, — тот держал его за ногу, а потом закинул в рот и зачавкал.
Покончив с этим, Маммон вновь обратил внимание на дворецкого.
— Естественно, нечисть не повод для поездки, — сказал он с жующим ртом. — Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.
Дворецкий покивал.
— О да, милорд.
— Фу, мерзость, — скривился жующий Маммон.
Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через лес — может, Ребе поможет ему вернуть к жизни затухающий огонек отца?
Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.
А где?
Что произошло?
Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость — смесь тины с навозом.
— Это еще не считая расходов на достойную свиту, — недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, — на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.
— Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно — побыть на виду?
Маммон вздохнул.
— Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.
— Как скажете, милорд, — отозвался дворецкий.
Маммон шумно откашлялся.
— Ну что там у нас еще?
Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.
— Мальчишка. И огонек в бутылке.
— Отлично, давай их сюда, — ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.
— Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. — До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?
— Нет, милорд, — ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. — Конечно, нет.
— Конечно, нет, — передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.
Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.
Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.
— Отлично, — произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.
Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.
Сердце у него колотилось. Неужели и его удел — попасть демону в глотку?
Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.