Путь домой
— Недолго, — ответил Йегуда-Лейб.
Он по-прежнему понятия не имел, куда направляется, но кажется, это был правдивый ответ.
— Совсем недолго.
*Вечером, накануне свадьбы младшей внучки, Ребе рано удалился на отдых. Родители жениха настояли, чтобы пригласить на свадьбу всех-всех-всех. Это было, конечно же, небезопасно в духовном плане, но все же менее опасно, чем отозвать уже сделанное приглашение. В результате Жабинск чуть не лопался от гостей, хасидов, потусторонних существ всех видов и сортов, и даже для Ребе это было слишком.
Представьте, что вы сидите в зале ожидания на людном вокзале. Вокруг вас — сотни разговоров на сотне языков. Звонки. Свистки. Прибывают и отъезжают поезда, громыхая и пыхтя в клубах пара.
А теперь вообразите, что вы музыкант с чрезвычайно тонким слухом. Каждый из этих звуков, каждая пронзительная нота — в стуке двигателей, свисте паровозных гудков, визге колес, тембре голоса пассажиров, не говоря уже о словах и интонациях, — отчетливо слышна, различима и неотвратима.
Нечто подобное и ощущал сейчас Ребе. Каждая душа в городке и даже в пригородах, верящая в чудеса, взывала к Ребе, и он ясно слышал этот безмолвный крик: «Помоги мне!»
Эта какофония изматывала Ребе. Вот он и удалился на отдых сразу после вечерней молитвы.
Надо сказать, Ребе старательно скрывал, что после смерти жены уже три года не может спать. Это усложняло жизнь: бессонница подрывала силы, мешала сосредоточиться. Ребе, однако, скоро понял, что от борьбы с бессонницей устает сильнее, чем от самой бессонницы. Поэтому с наступлением темноты он удалялся в спальню, надевал белый праздничный китл и, накинув талес, погружался в молитвенные размышления.
Раз уж ему не удавалось заснуть, он мог хотя бы на время выйти из тела.
В юности для того, чтобы утишить разум и освободить дух, требовалось время. Теперь, после многолетней практики, все получалось само собой.
Едва Ребе прикрывал глаза, как его душа воспаряла. Он видел самого себя сверху — белое облачение, молитвенное покрывало, длинную седую бороду, а потом — всегда с уколом тоски — свою полупустую спальню. Медленно, как облачко дыма, он продолжал подниматься; он видел весь дом: за дверью спальни на втором этаже клевал носом хасид, готовый прибежать по первому зову, а ниже, в маленьком святилище, покоились в ковчеге свитки Торы. Ребе поднимался все выше и выше, все дальше и дальше, пока очертания городка внизу не таяли в ночном мраке и оставалось лишь сияние множества душ, подобное бескрайнему созвездию свечей. С самой верхней точки своего полета Ребе наблюдал, как исчезают темные промежутки и свет становится Единым.
Чудесное, священное видение!
Но нынче вечером Ребе решил не подниматься так высоко — слишком уж он устал.
Сегодня Жабинск был не таким, как обычно. Много, очень много душ в городе, гораздо больше, чем всегда. Они ютились по углам и комнатушкам, скотным дворам и конюшням, они спали где придется. Один восторженный молодой хасид прикорнул у дверей дома напротив — надеялся, видно, поймать взгляд Ребе.
Но не эти новые огни заставили Ребе прервать молитву и выйти из дому в морозную снежную ночь. Пришлось выйти, потому что он увидел, как в доме внучки скопище серых крадущихся теней гонит ослепительный белый свет в наползающую тьму.
*— Друзья!
Молодой хасид выскочил из-за угла и побежал по улице к ешиве, выкрикивая на ходу:
— Друзья!
Но хасиды и не подумали прервать танец.
Молодой хасид подбежал к ним.
— Друзья! — выкрикнул он снова.
Пел лишь один из группы — в плаще чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Он стоял в центре круга и бил в ладоши; мерные хлопки костлявых ладоней действовали завораживающе. Большая и совершенно пустая бутылка у его ног наполовину ушла под снег.
— Друзья, — выпалил молодой хасид, — Ребе вышел из дому!
Пьяный хасид в центре круга замолчал и устремил на говорящего холодный взгляд. Но с ритма не сбился.
— Ребе? — переспросил он.
Танцоры все так же кружились в вихре танца и притоптывали в ритме его ладоней.
— Да, — подтвердил молодой.
Тут что-то пошло не так.
Ладони темного хасида сбились с ритма — как последние удары сердца, как замирающее тиканье часов.
— Где Ребе? Можешь отвести меня к нему? — язык у темного хасида заплетался.
Танцоры… что-то в их глазах. Что-то безумное. Пугающее.
Молодой хасид осознал, что дышит в том же темном ритме.
Вдох-выдох, вдох-выдох…
Хлопок, еще хлопок…
И внезапно — так же легко, как соскальзывают в сон, — его ноги затанцевали. Раз-два, раз-два…
Было в этом нечто жуткое.
Танец был сладостен, слаще всего на свете. Страшно подумать, что случится, когда он закончится.
Весь мир сосредоточился в хлопках костлявых ладоней.
— Идем, — позвал темный хасид. — Веди нас к святому Ребе.
*— Лилит? — удивилась Блюма.
Ответ прозвучал тихо, но внятно, словно бледная женщина шептала ей на ухо.
— Иди сюда, — поманила Лилит с дальнего конца проулка.
Проход был длинный и узкий, по краям заваленный снегом, и идти пришлось дольше, чем можно было ожидать.
— Блюма, — спросила Лилит, — что ты тут делаешь?
Услышав свое имя, Блюма вздрогнула, словно ее ткнули сзади в шею холодной железкой.
— Вы позвали, и я пришла.
Лилит нахмурилась.
— Я не звала тебя.
Блюма хотела заспорить, закричать — звала же, точно звала, — но остановилась; если Лилит снова станет отрицать, придется задуматься, кто (или что) еще мог окликнуть ее по имени. А вот над этим задумываться совершенно не хотелось.
— Ты встревожена, — сказала Лилит. — Чем?
Вопрос был настолько глуп, что Блюма просто прошла мимо Лилит, словно та была не более чем досадной помехой.
— Блюма!
Девочка мельком глянула на пустой участок земли, где они стояли. Со всех сторон — высокие кирпичные стены. Кое-где из-под толстого слоя снега пробиваются сухие стебли нескошенной травы. Что это за место?
— Блюма, — раздалось позади, и та вздрогнула.
Она уже возненавидела это слово, его неотвратимое звучание, она чувствовала себя в ловушке и мечтала избавиться от своего имени.
— Что тебя тревожит?
Горячая волна гнева поднялась у девочки в груди.
— А вы куда делись? Обещали помочь, а потом просто исчезли.
Лилит поморщилась.
— И что же с тобой случилось?
Блюма хотела все рассказать, но побоялась, что разговоры вернут ее туда, где были оскаленные рожи, горящие глаза, цепкие пальцы, которые хватали ее и тянули…
Лилит смотрела холодно и жестко.
— Я понимаю.
Это одновременно и утешило, и рассердило Блюму: ей отчаянно хотелось понимания, но не верилось, что это возможно.
Она протянула руку.
— Ложка. Верните мне ложку.
— Зачем? — удивилась Лилит.
Блюма постаралась сосредоточиться. Она хочет одного — чтобы ее оставили в покое. Люди из Тупика, нечисть с кладбища, но прежде всего — Тьма, что подкрадывается в самом конце.
— Мое имя, — сказала она. — Кто-то окликает меня по имени.
— А… — протянула Лилит.
— Я хочу избавиться от него. Отдайте ложку.
Лилит со вздохом опустила руку в карман. И заколебалась.
Блюма снова разозлилась.
— Чего вы медлите? Она моя! Отдавайте!
— Хорошо, — Лилит извлекла из кармана ложку. — Но как ты собираешься это сделать?
Блюма сжала губы.
— Я сделаю то же самое, что с лицом.
Она взяла ложку и заглянула в нее. Никого.
— Ну и как ты положишь в ложку свое имя? — поинтересовалась Лилит.
Отражение было холодным — падающий снег и толстый слой облаков, закрывающих звезды.
— Может, так… — Девочка поднесла ложку к губам и выдохнула: — Блюма.
Но, еще не перевернув ложку, она поняла: это не сработает.
— Нет, — покачала головой Лилит. — То, что ты хочешь изменить, не просто звук, это глубже, понимаешь? Оно связано с тобой, сцеплено, как веревочка с колокольчиком.