Путь домой

Стараясь не задеть огоньки на полу, Йегуда-Лейб на цыпочках двинулся вперед.
Одна простая свечка на грубой деревянной столешнице привлекла его внимание — крепкая и прямая, не слишком толстая и не слишком высокая. Ровное и яркое пламя почти не мигало, а фитиль в центре свечи (хоть Йегуда-Лейб не видел его ни живым, ни мертвым глазом) был из кроваво-красной нити.
Такая близкая, такая своя!
  
Длинная струйка воска текла по потрескавшемуся столу, и если бы Йегуда-Лейб удосужился проследить за ней, то заметил бы, что в конце концов она соединяется со струйкой, стекающей с другой подобной свечки неподалеку — свечки, которую сложно описать. Однако же он был слишком поглощен своей свечой, чтобы смотреть куда-то еще. Она его завораживала, неодолимо притягивала, ему ужасно хотелось прикоснуться к ее гладкому воску.
Но едва он протянул руку, как от двери раздался голос:
— Не советую.
*
С холодной ложкой в руке Девочка-без-имени пробралась в дом Смерти.
И увидела то, что увидела.
Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.
Стоило только Девочке-без-имени переступить порог, как она закрыла глаза и глубоко вдохнула.
Какой аромат!
Каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мисками с куриным супом. Все миски разные: фаянсовые, деревянные, железные, фарфоровые. И суп в мисках тоже разный: тут прозрачный, с пляшущими капельками жира, там густой и наваристый. В одних мисках плавают кусочки мяса или овощей — морковки, картошки, лука, в других — клецки из мацы или лапша. Из одних мисок поднимается пар, на других лежит плотная пленка жира.
У Девочки-без-имени потекли слюнки. Она не помнила, когда ела в последний раз, но в любом случае это было давно.
Стараясь не задеть миски с супом на полу, Девочка-без-имени на цыпочках двинулась вперед.
Над огнем в очаге висел огромный котел. В котле что-то булькало и кипело, а неподалеку от очага она увидела стопку перевернутых мисок — только непонятно, уже пустых или еще пустых.
Девочка-без-имени протянула руку к одной из пустых мисок — и застыла, привлеченная знакомым запахом.
Она обернулась и заметила на стуле, принадлежащем Смерти, миску с супом, который ела всю жизнь в шабат. Бабушкин куриный бульон!
Удержаться было невозможно.
Суп уже остыл, но Девочку-без-имени это не волновало — есть хотелось ужасно, в горле пересохло. Она опустила ложку в миску и увидела там облачко черных крупинок.
Сначала она подумала, что это перчинки. Но нет, это был не перец, а сухие чернила, которыми когда-то было написано имя — неведомо какое.
Девочка-без-имени уже не могла остановиться, дрожащей рукой она набрала полную ложку супа с черными пляшущими точечками и отправила в рот.
Суп был необыкновенно вкусный, ничего подобного она не едала, знакомый и в то же время неожиданный, остывший, но все еще свежий и ароматный. Она жадно проглотила его, но, когда вынимала ложку изо рта, острый край царапнул изнутри правую щеку, и Блюма вскрикнула.
Блюма.
Суп потек по горлу в желудок. Слезы подступили к глазам. Как же она соскучилась по своему имени!
Блюма быстро помешала суп, капля крови стекла с ложки в миску и окрасила суп в красноватый цвет. Она зачерпнула еще одну полную ложку и поднесла к губам. На этот раз ложка порезала левую щеку, но Блюма не обратила на это внимания.
Из темно-серых глаз по острым скулам бежали слезы. Губы дрогнули, когда она увидала на блестящей поверхности ложки свое отражение.
Свое лицо.
Блюмино лицо.
Пробираясь сюда путаными тропами, она еще колебалась: вернуть лицо и имя или полностью отказаться от себя? Но теперь она даже представить не могла, что снова откажется от своего лица или от своего имени.
Блюма с ужасом подумала, что могла бы натворить, не узнай она запах куриного бульона, который бабушка всю жизнь варила для нее в канун субботы.
Наклонив миску, она еще раз помешала суп.
Ей показалось или он действительно стал теплее?
Блюма уже зачерпнула последнюю ложку, и тут ее привлек новый запах.
Что за восхитительный аромат!
Недалеко от бабушкиной миски стояла другая, похожая, и суп в ней был почти такой же, но с виду получше — и приправ побольше, и куски мяса покрупнее, да и сама миска не простая глиняная, а фарфоровая, с красивым геометрическим узором.
Вот это суп так суп! И к тому же еще горячий.
Осторожно, чтобы не пролить ни капельки, Блюма подтянула миску к краю стола, покручивая в пальцах черенок ложки.
Но тут от двери раздался голос:
— Не советую.
Блюма в изумлении оглянулась. Ложка выскользнула из пальцев и со стуком упала на стол.
*
Йегуда-Лейб в изумлении оглянулся. Рядом что-то со стуком упало на стол, но его глаза были прикованы к темной фигуре в дверном проеме.
Ангел Смерти вернулся домой.
— Ты, — сказал Йегуда-Лейб.
— Йегуда-Лейб, — сказал Ангел Смерти, — осторожнее. Одно резкое движение — даже резкий вдох — и последствия будут необратимыми.
— Ты, — повторил Йегуда-Лейб. — Верни мне отца!
Ангел Смерти покачал головой.
— Не могу.
— Это значит, не хочешь?
— Тоже правда, — кивнул Ангел Смерти. — Но и не могу. Это не в моих силах.
— Врешь! — вскричал Йегуда-Лейб.
И тут он увидел, что именно упало на стол: это была не ложка, как вначале ему показалось, а длинный острый кинжал; он схватил этот кинжал и наставил на Ангела Смерти.
— Верни мне отца! — повторил он.
— Осторожнее, — предупредил Ангел Смерти. — Этот клинок разрежет все, к чему прикоснется, даже невидимое глазу.
— Я на это и рассчитываю!
И Йегуда-Лейб с кинжалом в вытянутой руке стал пробираться через ряды свечей к своему заклятому врагу, стоящему в дверном проеме.
— Остановись, — сказал Ангел. — А не то погасишь огонек, которому еще гореть и гореть.
— Тогда отдай то, что я прошу!
Ангел засунул руку в складки черного одеяния.
— Это? Ты этого хочешь?
В маленькой бутылочке еле теплился огонек — почти невидимый; не знай Йегуда-Лейб, что он там, не разглядел бы.
— Да, — только и смог выдавить он сквозь зубы.
— Это не твой отец, — покачал головой Ангел. — Во всяком случае, не в том смысле, как ты думаешь. Но я все равно отдам это тебе, если, когда я договорю, ты снова попросишь.
Йегуду-Лейба лихорадило, он не мог произнести ни слова, но клинок опустил.
— Хорошо, — сказал Ангел Смерти. — Теперь подумай: что ты будешь делать с этим огоньком, когда он окажется у тебя? Здесь никакой огонь не горит без фитиля свечи.
— А как же огонь в очаге? — с трудом выдавил Йегуда-Лейб.
— О, ты заметил, как горит огонь в очаге! — улыбнулся Ангел.
На самом деле Йегуда-Лейб ничего такого не заметил, он имел в виду, что в очаге горят поленья, но, сейчас, повернув голову, увидел: очаг горит ясно и жарко, однако дров там нет.
— Ты совершенно прав: это Свет, что горит всегда и никогда не погаснет. И если ты позволишь мне оставить этот огонек, — Ангел протянул бутылочку, — он попадет туда, куда надо. Он соединится с Вечным Светом и станет частью того, что никогда не погаснет. А если ты оставишь его у себя, он будет и дальше меркнуть и в конце концов угаснет.
Йегуда-Лейб шмыгал носом, по щекам лились слезы.
— Это не твое!
— Верно, — тихо сказал Ангел, — но я никогда не прихожу по своей воле.
Йегуда-Лейб сознавал его правоту, но не мог с ней примириться; в нем разрасталось отчаяние.
  
— Это несправедливо!
— Твоя правда, — согласился Ангел.
— Я хочу, чтобы он вернулся.
— Он не может вернуться, — вздохнул Ангел. — Он должен идти вперед.
На Йегуду-Лейба накатило отчаянье.