Путь домой

Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.
На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.
— Ты же замерз.
— Угу.
Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.
— Так иди домой.
— Поверь, я бы с радостью, — и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.
Блюма только вздохнула.
— А ты-то почему не спишь?
  
— Жду, — ответила Блюма.
Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать — бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.
— Чего?
Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:
— Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?
Йегуда-Лейб вздохнул.
— Он начал первым. Я никогда первым не бью.
— Кто бы сомневался! — Блюма закатила глаза.
Помолчали.
— Но он это заслужил? — спросила наконец Блюма.
— Ясное дело.
Блюма рассмеялась.
— Ты так и не сказала, чего ждешь.
— Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.
— Ты не спрашивала.
— И куда же ты идешь?
— Понятия не имею. Куда подальше.
Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.
— Мне больше нельзя здесь оставаться.
Блюма подняла бровь.
— А мама твоя об этом знает?
Йегуда-Лейб кивнул.
— Она сама меня отослала.
У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.
Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.
— Ты чего?
— Погоди.
Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.
— Бери!
— Чего это?
— Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.
Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?
— Спасибо!
Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.
— Ну до свиданья.
— До свиданья. Не лезь на рожон.
Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?
— Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, — сказал он.
— Я тоже надеюсь, — вздохнула Блюма.
И она, увы, дождалась.
*
Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных плечах лежал снег. Она толкнула дверь и ступила через порог. В пекарне на первом этаже стонала и ворочалась во сне мать Блюмы — прямо там, где ее сморило.
Не сумев разбудить невестку, Блюмина бабушка разочарованно прищелкнула языком и, громко топая, пошла к лестнице.
Наверх, как всегда.
Наверх, мимо внучки — та дремала, не раздевшись, на неразобранной постели.
Наверх, все выше и выше.
Она устала, она была вконец измотана. Никогда в жизни она так не уставала. Единственное, чего ей хотелось, — лечь и отдохнуть.
С трудом поднявшись по лестнице, старуха обнаружила, что в ее комнате кто-то побывал. Она снова прищелкнула языком, выражая презрение уже ко всему миру.
Устало передернув плечами, она стряхнула остатки снега на пол. Согнувшись, тяжело дыша, проковыляла к окошку и задула две догоравшие на подоконнике свечи.
В полумраке стала готовиться ко сну — уж на это она имела полное право.
И тут на другом берегу реки, у переправы, зазвонил колокол.
*
Если вы после долгого путешествия добрались до Тупика и собираетесь назавтра двинуться дальше, то вы можете лишь вернуться тем же путем. Другой берег грязной речушки, поначалу топкий, переходит в настоящее непроходимое болото, а вниз по течению из-за стремнин и каменистых порогов не могут пройти ни плот, ни лодка, ни баржа. Тупик оправдывает свое название.
Что поразительно, на берегу все еще стоит покосившаяся каменная лачуга, оставшаяся от тех времен, когда тут была переправа. По давней уставной грамоте евреи Тупика имеют право жить и торговать в местечке на берегу реки, пока они держат перевозчика на переправе. Помещик, даровавший грамоту, умер сотни лет назад, а его потомки давно об этом забыли, однако жителям Тупика — как и любому еврею — было нелегко отказаться от древнего соглашения.
В те дни перевозчиком был забулдыга по имени Мотке, по слухам, никогда не мывшийся. В его обязанности входило сидеть у переправы и ждать, не раздастся ли с другого берега сигнал. Если бы вдруг зазвонил колокол, Мотке должен был залезть в привязанную на берегу лодку и, держась за цепь, тянущуюся к другому берегу, перебраться туда и вернуться с пассажиром.
Но колокол не звонил никогда. Почти невозможно было представить, что кто-то случайно окажется на том берегу, пробравшись по бездорожью, преодолев мили и мили болот.
То-то и удивительно: едва Йегуда-Лейб задумался, где бы ему приткнуться и урвать пару часов сна, как услыхал колокольный звон с дальнего берега.
*
— Мотке!
Перевозчик похрапывал, из его рта вылетали легкие клубочки пара.
— Мотке! — потряс его Йегуда-Лейб, и тот начал просыпаться.
— Хрррыхм?
Это не было слово. Йегуда-Лейб ни разу не слышал от Мотке того, что можно было бы безоговорочно счесть словом.
Тупик спал и, казалось, даже не дышал во сне, такая вокруг стояла тишь. Снег перестал, облака рассеялись, в небе засияли звезды, воздух словно застыл.
И в эту глухую тишину вторгся звон колокола.
Динь-дили-дон, динь-дили-дон, динь-дили-дон.
Мотке разинул рот.
— Коло? — спросил он. — Коло?
Йегуда-Лейб кивнул.
Мотке вскочил на ноги и бросился к лодке, оскользаясь на гладких камнях. Йегуда-Лейб слышал, как трескается тонкий лед, как лязгает тяжелая цепь, как волны ударяют в борт лодки, идущей наперерез течению. В холодном свете звезд были ясно различимы движения перевозчика: рывок вперед, потом на себя, вперед — на себя…
И только когда Мотке добрался до другого берега, Йегуда-Лейб заметил там темную фигуру.
Незнакомец не спеша ступил в лодку. Они с Мотке обменялись несколькими словами — неразборчивыми из-за шума воды. И вот уже Мотке плывет обратно.
Темная фигура приближалась, и Йегуда-Лейб забеспокоился.
Лодка ударилась о причал. Лязгнула цепь, когда Мотке приладил ее на место. Опять невнятные голоса. А потом шаги по снегу.
Чужак медленно карабкался на крутой берег. Его одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Широкие поля сдвинутой на лоб шляпы почти скрывали лицо. Ступал темный незнакомец тяжело, медленно, устало. Он поднялся по склону и остановился в паре шагов от мальчика.
Огонь в лачуге Мотке мигал, и вспышки теплого света прорезали холодную синюю мглу. Йегуда-Лейб пытался разглядеть лицо незнакомца под полями шляпы.
— Йегуда-Лейб, — губы незнакомца дрогнули в усмешке, — рад тебя видеть.
— А-А-Авимелех?
У мальчика стучали зубы.
— Нет, — покачал головой незнакомец.
— Откуда вы знаете мое имя?
— Я Вестник. Я много где бываю и со многими разговариваю.
— А кто вам сказал мое имя?
— Я никогда не повторяю того, что мне говорят.
Йегуда-Лейб прищурился.
— А вы точно не Авимелех?
Темный Вестник кивнул.
— Побереги силы, незачем задавать один вопрос дважды. Я никогда не лгу.
У Йегуды-Лейба пересохло во рту.
— Так что, ты ведь не откажешься проводить меня в местечко? — сказал незнакомец. — У меня дел не перечесть, а компанию на своем пути я встречаю нечасто.
  
Похоже, он не привык к отказам.
— Ладно, — кивнул Йегуда-Лейб.
Темный незнакомец улыбнулся, и они двинулись по главной дороге.