Путь домой

На этом обрывается страница 390.
*
Когда Мотке повел лодку к другому берегу реки, на заснеженный Тупик пролился дождь. Йегуда-Лейб тихо сидел у борта, наблюдая, как капля за каплей ударяют по поверхности воды.
Как же быстро они сливаются с водой.
Сидящая рядом Блюма вытащила из кармана сложенный листок Данталиона и начала читать, но на середине реки буквы стали расплываться.
  
Когда она сообразила, что происходит, дождь уже полностью размыл страницу.
Едва лодка коснулась причала, как Йегуда-Лейб и Блюма выпрыгнули на берег, захлюпали по грязи. Йегуда-Лейб обернулся поблагодарить перевозчика, но тот исчез — его не было ни в лодке, ни на причале. Лишь поравнявшись с его хибаркой на крутом берегу, они увидели, что Мотке, мертвецки пьяный и вонючий, храпит у печки.
Но как он ухитрился проскользнуть мимо них?
Блюма взглянула на противоположный берег — одни деревья, никаких признаков жизни. Никого.
— Спасибо, — пробормотала она, и Йегуда-Лейб повторил: — Спасибо.
Сумерки окутывали Тупик, час был поздний, погода быстро портилась, и на грязных улицах они никого не встретили. Проходя по местечку, Блюма и Йегуда-Лейб замечали перемены. Вот эта ветхая телега сломалась окончательно, а вот этот сарай наконец починили. В окнах мелькали знакомые лица — у кого-то прибавилось морщин, у кого-то голова совсем побелела.
Целый год они отступали от Смерти, и этот год оставил на всем свой отпечаток.
Упорно шел дождь, так же упорно подступала темнота, и в домах один за другим начали зажигаться огни.
Они быстро сообразили, что это за ночь.
В каждом окне горела ханукия, восемь крепких стройных свечей лили теплый свет в окружающую тьму, а рядом с ними — девятая, помощница. Йегуда-Лейб подумал, что эта одинокая свеча, от которой зажигают прочие свечи, похожа на пастушью собаку, она собирает все восемь вместе и охраняет.
Дом за домом, окно за окном, свет лился на улицу, и чем дольше Блюма и Йегуда-Лейб шли, тем нестерпимее становилось ожидание. Хотелось поскорее дойти, увидеть яркий свет, льющийся из родного окна, оказаться наконец дома.
Но в доме, где жила Шуламис, было темно.
И все же Йегуда-Лейб нетерпеливо распахнул дверь, протопал грязными башмаками по пыльным половицам и позвал мать.
Но ее там не было. Не было и большинства ее вещей. В доме давно никто не жил.
Прошел целый год, а Смерть двигается быстрее часовой стрелки.
Блюма пыталась сдержать слезы, по крайней мере, не расплакаться раньше Йегуды-Лейба, но не выдержала: ведь он так рвался домой, так надеялся!
— Вот, — Йегуда-Лейб снял с верхней полки старую заржавевшую ханукию. — Маме не понравилось бы, что мы мешкаем.
Хорошенько порыскав, он нашел среди всяческого хлама девять разномастных огарков и вставил их в тяжелый подсвечник. Тихо проговорил благословение и зажег свечи.
Они стояли в пустой комнате пыльного серого домика, смотрели, как пламя свечей дрожит, мерцает и прыгает, слушали, как бьют по крыше капли дождя. И наконец Йегуда-Лейб сказал:
— Ну все. Пойдем.
Голос у Блюмы дрожал, хотя она старалась говорить спокойно:
— Точно?
Йегуда-Лейб грустно улыбнулся.
Чего еще было ждать?
— Да, — ответил он.
И оставив на окне горящие свечи, они снова вышли под дождь.
Через пару минут они уже были у дома Блюмы; сладкий запах свежеиспеченного хлеба обещанием плыл по улице.
Блюма направилась к двери, но Йегуда-Лейб продолжал взбираться на холм.
Он что-то увидел.
На маленьком кладбище появилось новое надгробие. Йегуде-Лейбу не нужно было уметь читать, чтобы понять, кто там лежит.
— Ужасно грустно! — сказала Блюма, идя за ним.
— И мне, — кивнул он.
Сколько они простояли, глядя на ханукальные свечи в мамином доме, столько же они теперь простояли под дождем у ее могилы.
— Я все равно не смог бы остаться, — сказал Йегуда-Лейб, прерывая долгое молчание. — Уж Моше-Давид Фрумкин об этом бы позаботился.
— Наверно, — согласилась Блюма. — Но все равно неплохо было бы поздороваться.
— И попрощаться, — сказал Йегуда-Лейб.
— И попрощаться, — повторила Блюма.
— Не хочу возвращаться в Жабинск, — сказал Йегуда-Лейб, — но боюсь, что придется. Начну оттуда, а потом, может, кто-то подвезет до Касриловки. А там уже ходит поезд.
— А дальше?
Йегуда-Лейб пожал плечами.
— Не знаю.
— Нет, так не пойдет, — покачала головой Блюма. — Меня не волнует направление, но мы же должны определиться, куда идти.
Брови Йегуды-Лейба от удивления поднялись так, что съехала повязка на пустом глазу.
— Мы?
— Мы, — кивнула Блюма.
— А твои мать и отец? — спросил Йегуда-Лейб.
— Они есть друг у друга, — сказала Блюма.
— Ты не хочешь жить с ними?
Блюма нахмурилась.
— Просто времени осталось не так уж много, покуда… ну покуда мы снова не встретимся. Хочу посмотреть, что еще в мире есть. И я уже привыкла, что ты шагаешь рядом.
В первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб узнал о смерти матери, он позволил себе расплакаться.
Блюма легонько ткнула его в бок, пытаясь одновременно улыбаться и сохранять серьезность, и ей это отчасти удалось.
— Спасибо, — сказал Йегуда-Лейб.
Блюма оглянулась на свой дом.
— Знаешь, я бы для начала все же посидела и обсохла, — сказала она. — И может, даже съела пару булочек.
— Я тоже, — согласился Йегуда-Лейб.
— Отлично. Идем?
И Блюма побежала вниз с холма, к родительскому дому, где в окне ярко сияли ханукальные свечи.
  
Благодарности
 
Я многим обязан Кэтрин Дрейтон и Клер Фридман за то, что помогли мне заложить фундамент, и Эрин Кларк и Рут Ноулз за то, что помогли мне достроить этот дом. Благодарю также Карен Шерман, Эми Шрёдер, Арти Беннетта и Элисон Колани.
Моя благодарность — членам ортодоксальной общины в Энн-Арборе, и особенно Цви Гительману.
Эта книга была по большей части написана в Нью-Хейвене (Коннектикут), и я признателен Марку Оппенгеймеру из Йельского университета и его студентам (особенно восьми из них), а также Сиду, Ребекке, Элли, Кларе, Анне и Д. У. Оппенгеймерам, прихожанам синагог Beth El-Keser Israel и Westville Shul в Нью-Хейвене и Ховарду Ратнеру.
Спасибо обитателям многих кладбищ, прежде всего Фэрвью в Энн-Арборе, Гроув-Стрит в Нью-Хейвене и кладбища при церкви в исландском городе Торлакс-хёфне.
Внимательные читатели, вероятно, заметили на этих страницах любовные отсылки к Индиане Джонсу и книгам Джона Рональда Руэла Толкина; спасибо всем, кто привнес в мою жизнь эти замечательные истории.
Хочу поблагодарить Анаис Митчелл и Рэйчел Чавкни за вдохновлявший меня мюзикл «Hadestown» и Криса Салливана, незабываемого в роли Гермеса.
Упомяну и другие источники вдохновения: «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, «Гершеля и ханукальных гоблинов» Эрика Киммеля с иллюстрациями Трины Шарт Хайман, музыку «Klezmatics», Дэниэла Кана и «Painted Bird», Джоуи Вейзенберга и «Hadar Ensemble». А еще — Ребе Нахмана из Брацлава и Людмирскую деву.
Дом, в котором я писал эту книгу, принадлежал Джеку Паулишену и его жене Мишель. К концу моего пребывания там Джек умер. Память о нем не нуждается в моем вкладе, и все же я не могу об этом не сказать.
Этот дом стал первым жилищем моей чудесной дочки, умницы и красавицы Лили Мейтал, которая спит наверху, пока я пишу эти строки. Она открыла что-то совершенно новое в моей душе, и я каждый день радуюсь, что мне повезло быть ее отцом. Лили, я тебя бесконечно люблю.
Когда мы пытались увеличить нашу семью, нас поддерживали и помогали нам Мелиса Скотт, персонал родильного отделения больницы Йельского университета в Нью-Хейвене, а также акушерки университетской больницы в Рейкьявике. Я безмерно всем вам признателен.
  
И самое главное: моя благодарность жене Ливии и любовь к ней безмерна. Не будь Ливия так скромна, я бы рассказал гораздо подробнее, как важна ее забота и поддержка для меня и того, что я делаю, и вы бы наверняка поняли, почему я считаю себя счастливейшим человеком на свете. Но чтобы не смущать ее, я просто скажу: спасибо, Ливия. Я тебя люблю.