Барин (СИ)

— Матушка? — спросил я севшим голосом.
Призрак чуть наклонил голову.
— Сходил, значит, в дом, — сказала она, и в голосе прозвучала грусть — светлая, тихая, давняя. — И камень приручить, вижу, смог. Значит, и правда тебе дар наш по наследству передался… Я-то надеялась, что стороной обойдёт…
Я смотрел на неё — на ту, чьего облика до недавнего времени даже не знал, и в голове моей роились вопросы. Как у них с отцом всё вышло? Узнал ли дед? Почему мне никто ничего не рассказывал? Что с ней случилось? И почему я вижу именно её призрак?
  
Словно услышав мои мысли, мать подняла полупрозрачную руку:
— У меня мало времени. Надо о главном. Вопросы — потом. Когда-нибудь.
Я захлопнул уже открывшийся рот и кивнул.
— В книге ты о камне ничего не найдёшь, — продолжала мать. — Он младше книги и тщательно скрывался. Запомни — в нём твоя главная сила и главная слабость. Когда ты с камнем, ты сильнее. Но и слабее тоже. Тебя слышат мертвецы. Они слышат зов камня и идут на него. И не только мертвецы. Другие, такие, как ты — тоже…
— Другие?
— Ну ты же не думаешь, что ты один живёшь с таким даром? — она горько улыбнулась. — Хотя правильнее назвать это проклятием… Но об этом потом. Времени мало, — повторила она. — Тебе нужно набраться сил. Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки!
Огарочки? В камень?
— Как? — всё ещё не до конца понимая, о чём речь, спросил я.
— Поймёшь сам. Ты способный, — призрак матери помолчал, и лицо его вдруг стало строже. — Но помни: большая сила — это и большая ответственность. Чем сильнее становится камень, тем громче он будет звать тебя, и тем выше будет соблазн пойти по тёмной тропе. Но как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…
— Какая тёмная тропа? Что за соблазн? Поясни!
— Пробуй. Учись, — голос стал тише, мерцание слабело. — Когда научишься — поймёшь. А я приду ещё… Если смогу…
— Подожди! — я шагнул к ней. — Не уходи! Мне нужно…
За окном запели петухи. Один, второй, третий — хриплая перекличка, раздирающая предрассветную тишину.
Призрак матери улыбнулся и исчез.
Я стоял посреди кабинета. Бокал остался на столе, сигара валялась на полу, «Некроника» была раскрыта на бесполезной странице. В предрассветной серости за окном горланили петухи.
Подобрав сигару, я посмотрел на неё и бросил в камин. Сел за стол, одним глотком допил вино и взял в руки камень. Поднеся его к глазам, я посмотрел сквозь него на догорающую свечу. Свет преломился, и внутри будто мелькнуло что-то — искра, блик, тень.
Питать камень. Делать его сильнее. Что ж. Кажется, мой путь — путь экспериментов. Главное — чтобы не завёл на тёмную тропу.
Я выругался и налил себе ещё. Сплошные загадки. Вот хоть кто-нибудь нормально бы пояснил!
Одним махом опустошив бокал, я поставил его на стол и пошёл спать. До утра осталось совсем немного.
* * *
Следующий день ознаменовался тем, что приехал Сабуров. Приехал к полудню, со своей ватагой… И выглядел, что он, что его люди, так, будто их прожевало и выплюнуло.
Ватага подъехала к деревне молча, без обычного гогота и собачьего лая. Кони шли понуро, головы их были опущены, и всадники в сёдлах горбились не лучше. Шинель у Сабурова была заляпана грязью до самого воротника, роскошные усищи обвисли, а физиономия приобрела тот землистый оттенок, который бывает у людей, несколько дней не спавших, не евших и видевших при этом такое, что лучше бы не видеть. Из седла он спустился так, будто ему не сорок с чем-то, а все шестьдесят, — тяжело, с кряхтением, держась за луку.
Я, к тому времени, оповещённый дозорными и успевший прийти к воротам, пересчитал всадников. Восемнадцать. А от меня два дня назад уезжало двадцать. Да и собак, кажется, поменьше стало. А те, что остались, больше не хорохорились, скалясь на деревенских барбосов, а, поджав хвосты, жались к всадникам.
— Здорово, Дмитрий Александрович, — сказал я, подходя к ватажнику. — Вижу, поездка удалась.
— Не смешно, Дубравин, — Сабуров пожал мне руку — вяло, без обычных тисков, — Совсем не смешно. Не знаю, скучал ли ты тут, но нам совсем не до скуки было.
— Вижу, — кивнул я. — Нарвались?
— А-а-а… — Сабуров вяло махнул рукой. — Позже расскажу. Жрать хочу, как собака. И выпить тоже. Желательно — чего-нибудь покрепче, чем крымское. Уважишь?
— Тебя уважить мне только в радость, — серьёзно ответил я. — И поесть, и выпить найдётся. А вот твоих орлов… Ты не пойми превратно, Дмитрий Александрович, да только у меня самого восемьдесят рыл, и всех кормить нужно. А нечем особо.
— На этот счёт не переживая, — отмахнулся Сабуров. — У меня, так-то, обоз с собой, нетронутый почти. Ещё и ваших накормить можем. Вот только готовить сил никаких нет.
— С этим проблем не будет, — уверил я его и кликнул старосту. — Ерофеич! Принимай гостей! И кого-нибудь из баб позови — пусть готовку организуют. Гости со своим, — оговорился я, предвосхищая справедливый бубнёж рачительного старосты. — Приготовить только надо.
— Приготовить — это мы легко! — забормотал сразу же повеселевший Ерофеич, поняв, что на деревенские припасы никто не покушается. — Приготовить — это мы завсегда…
— И коней обслужите. Воды, сена, овса… Или что там мой Буян вместо него жрёт… — буркнул я, и Ерофеич сразу поскучнел. Не зря, ох, не зря его старостой выбрали!
Ерофеич убежал распоряжаться. Сабуровские молодцы сползали с коней и разбредались по деревне — кто к колодцу, кто к обозным телегам, кто просто садился на землю и сидел, глядя перед собой.
Мужики наши, побросав лопаты, глазели на ватагу с тем тревожным любопытством, с каким глазеют на солдат после боя: вроде свои, а вид такой, что лучше не спрашивать…
Впрочем, нашим мужикам лопаты бросить — был бы повод. Особенно учитывая, что многие из них после вчерашнего выглядели также помятыми, будто вместе с Сабуровскими из боя вернулись.
А в том, что Сабуровская ватага побывала в бою, я не сомневался. Но пока не расспрашивал. Сам расскажет. Видно, что тяжело было человеку, и хотелось тяжесть эту с души выпустить.
Учитывая, что Сабурова нужно было накормить, домой я его не повёл — там в чулане мышь повесилась, не её же гостю предлагать? Мы двинулись к избе Ерофеича.
Марфа, едва завидев гостей, без лишних вопросов метнулась к печи. Подоспевший Ерофеич опасливо глянул на жену, потом — на мрачного Сабурова, и с видом человека, принявшее судьбоносное решение, которое непременно приведёт к его смерти, приволок из-за печи бутыль мутного самогона. Выставил на стол, поставил две кружки и замер, глядя будто бы в сторону. Я вздохнул, едва заметно кивнул, и староста тут же сорвался с места, чтоб через миг вернуться с третьей.
Я самолично разлил самогон, мы чокнулись и выпили. Сабуров крякнул, утёр усы и некоторое время молчал, глядя в стол.
— Дошёл я до Валуек, — заговорил, наконец, Сабуров. — Страшное зрелище. И ещё более страшно — тел почти нет. Не жрать шли — обращать будто бы.
Он выжидающе посмотрел на меня, и я плеснул по новой. Снова чокнулись, снова выпили. Марфа, осуждающе глянув на мужа, плюхнула перед гостем плошку с солёными грибами — закусите, мол, пока готовится.
Что характерно, ни я, ни Ерофеич такой чести не удостоились. Ерофеич — понятно, а я, кажется, переместился в Марфиной личной табели о рангах с позиции «дорогой гость» до позиции «проклятый собутыльник», что грозило мне вскоре быть вовсе от Марфиных щей отлучённым. Надо бы поостеречься, не хочется подобного допустить.
  
— Ещё три хутора нашли, — продолжил Сабуров. — Выжранные подчистую. А орда рассеялась и в лес ушла. Сунулись было за ними — и едва выбрались. Двоих потерял. Мишку Рябого и Федотова. С конями вместе… И собак с десяток, наверное…
Он снова сделал паузу, которой я воспользовался, чтоб налить по третьей. Сабуров благодарно кивнул и опрокинул кружку в себя, не чокаясь. Он глушил самогон, будто воду колодезную, пытаясь растворить ту тоску, что плескалась на дне его глаз, и было видно, что настолько хреново у него на душе, что не хватило бы Ерофеичевой бутыли…