Барин (СИ)
— Значит, так и будем писать.
Калинин кивнул, будто именно этого и ждал. Он потянул к себе лист и начал быстро выводить строки:
— «…ввиду крайнего расстройства и невозможности восстановления на месте…» — пробормотал он, — «…крестьяне остались без надзора и средств к существованию…»
Он поднял глаза:
— Ключевое здесь — не земля, а души. Вы их не «приобретаете», вы их… — он на мгновение задумался, — принимаете под своё попечение.
— Из жалости? — усмехнулся я.
— Из пользы, — сухо поправил он. — Для казны. Чтобы не пропали.
Он снова углубился в бумагу:
— Дальше так: розыск наследников, разумеется, объявим. Без того нельзя — порядок есть порядок. Но это, — он чуть махнул рукой, — дело нескорое и, откровенно сказать, в вашем случае малосущественное.
— То есть ждать не придётся?
— Не придётся, — подтвердил он. — Пока будут искать, мы оформим передачу людей вам… во временное содержание.
— Всех? — переспросил я.
— Именно. С местом их прежнего жительства всё ясно — там жить нельзя. Стало быть, остаётся одно: приписать их к вашему имению. Временно, разумеется.
Он сделал паузу и добавил тише:
— А временное у нас, как вы понимаете, часто длится весьма долго.
Я кивнул.
— И что, прямо всех?
— Кого укажем в описи, — ответил он. — Потому важно, чтобы опись была… разумной. Без излишков, но и без потерь.
— А если всё-таки объявится какой-нибудь троюродный внучатый племянник? — я посмотрел на Калинина. — Что тогда?
— А вот здесь я вас, Александр Алексеевич, попрошу времени зря не терять и в нужный момент крестьян выкупить.
— Как же я их выкуплю, когда они чужими будут? Да ещё и после претензии наследника?
Калинин усмехнулся одними губами.
— Тут, знаете ли, дело такое. Претензия — документ непростой. Его изучить надо, установить правомочность… К тому времени и срок выйти может. Особенно — если оно вдруг… Потеряется. А к тому времени выяснится, что и налог в казну уже уплачен когда надо, и что бумаги все составлены честь по чести… Так что, милый мой, не извольте беспокоиться.
Он аккуратно сложил лист:
— В донесении напишем, что крестьяне уже стеклись к вам, что вы их содержите, кормите, приводите в порядок. Оставить их без вашего надзора — значит допустить гибель казённого имущества. А этого там ох, как не любят!
— И палата это примет?
Калинин чуть улыбнулся:
— Палата любит, когда за неё уже всё сделано.
Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу:
— Итак: прошение от вас, донесение от нас. Розыск — для формы. А до той поры люди будут числиться при вас.
Он задержал на мне взгляд:
— Вам ведь нужны не бумаги, Александр Алексеевич. Вам нужны руки.
— Руки, — подтвердил я.
— Ну вот, — сказал он. — Считайте, что они у вас уже есть.
— Спасибо, Сергей Авдотьевич! — от души поблагодарил я.
— Спасибо скажете, когда всё документально оформим, — хищно усмехнулся Калинин, взял новый лист бумаги, и что-то застрочил на нём аккуратными мелким почерком. — А до той поры просто постарайтесь, чтоб вас вместе с вашими новыми крестьянами орда не сожрала. Вот вам документ. Если кто будет интересоваться, по какому праву люди у вас живут — смело предъявляйте. Только печать сейчас поставлю…
Он достал из ящика стола печать и оставил на бумаге жирный оттиск.
— Всё. Не смею более задерживать. А как делу ход будет дан в вашу пользу — приезжайте в гости. Надо же будет отметить это событие…
Я усмехнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекал Калинин. Да я и не прочь. К тому моменту у меня, надеюсь, дело уже будет поставлено.
Если, конечно, переживём нашествие орды.
Я распрощался с ним и покинул канцелярию. Теперь — к исправнику, за порохом, потом — проведать Сабурова, а там и честь знать пора. Дела почти что сделаны, домой спешить надо.
Глава 14
От Калинина я направился к исправнику.
Управа располагалась рядом — через площадь, в каменном двухэтажном здании с колоннами, которые, впрочем, были скорее декоративными, нежели архитектурными, и навевали мысли не о Парфеноне, а о купеческих амбициях предыдущего владельца. Впрочем, что мне до колонн. Мне — к Щукину.
Которого на месте, впрочем, не оказалось.
В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидел помощник — молодой чиновник с прилизанными волосами и чернильным пятном на манжете. Увидев меня, он привстал.
— Чем могу-с?
— Дубравин, Александр Алексеевич. К его благородию Антону Владимировичу.
— Их благородие-с отбыли, — помощник развёл руками. — Ни свет ни заря умчались на набережную. Там то ли утопленников выловили, то ли ещё чего…
Утопленников? Я сохранил на лице выражение вежливого безразличия, хотя внутри что-то неприятно дёрнулось.
— Понятно, — сказал я. — А когда будет?
— Не могу знать-с. Как вернутся. Но вы, позвольте-с, как ваша фамилия-с? Дубравин? — помощник полистал бумаги на столе, вытянул один лист и оглядел его. — Дубравин, Дубравин… А, вот! Насчёт вас уже распорядились, Александр Алексеевич. Антон Владимирович утром оставили, перед тем, как отбыть. Вот, пожалуйста.
Он протянул мне лист. Я взял и прочёл.
«Выдать Дубравину А. А. из специального фонда пороху — один пуд, на оборонные нужды. Свинцовых пуль разных видов — десять наборов. Капсюлей и кремней — по одной коробке».
Дата. Подпись. Печать.
Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.
Причём не просто сдержал — сверху насыпал. Порох-то, как обещано, а вот про пули, капсюли и кремни ни одного слова не было сказано. С таким набором уже жить можно, не зажимая каждый выстрел, как нищий зажимает последний сухарь…
Настроение, и без того неплохое после Калинина, подпрыгнуло ещё на пару ступенек.
— Благодарю, — сказал я помощнику, аккуратно складывая бумагу и убирая во внутренний карман. — К интенданту — это куда?
— В крепость, в арсенал-с. Через главные ворота и налево, там указатель. Караульным бумагу покажите — пропустят.
— Благодарю, — повторил я и двинулся к двери.
— Александр Алексеевич! — окликнул помощник. — Их благородие ещё просили передать на словах: «Использовать исключительно для мертвяков, не для дуэлей».
Я хмыкнул и обернулся. Помощник смотрел на меня с совершенно невинным лицом.
— Передайте их благородию мою искреннюю признательность, — сказал я. — И за порох, и за совет.
Я вышел на площадь. Солнце припекало, по мостовой громыхала телега, у собора толклись бабы с корзинами. Обычное утро уездного города, в котором всё на своих местах: исправник ловит утопленников, секретарь оформляет бумаги, а ссыльный барин с некромантическим камнем в кармане идёт получать казённый порох.
Утопленники, значит… Я вздохнул и прибавил шагу.
* * *У интенданта я провозился не меньше часа — пока нашли, пока отсчитали, пока выписали расписку. Пудовый бочонок пороха, десять наборов свинцовых пуль в промасленной бумаге, жестяная коробка капсюлей с казённым клеймом, такая же — с кремнями.
Всё это добро интендант — сухонький старичок в мундире, сидевшем на нём, как на вешалке, — выдал с таким выражением лица, будто у него вырывали зуб. Причём последний. Каждую коробку пересчитал, осмотрел, а бочонок с порохом передавал, как первенца, — двумя руками и с напутственной речью о том, что казённое имущество следует хранить в сухом, проветриваемом помещении и вдали от источников огня. Я пообещал, поблагодарил и вытащил всё это на крыльцо, где ждал Буян.
Достав из седельной сумы ремни, я принялся вязать вьюк. Затянул, подвязал, проверил — сидит крепко, не съедет. Повесил за седло. Буян обернулся, покосился на вьюк и фыркнул — неодобрительно, но без лишней драмы, на которую мой конь был мастер. Не та ноша, чтобы прямо тяжело стало, но своё мнение выразить считал необходимым.