Барин (СИ)

— Как зовут, я знаю. Михаил, верно?
— Верно, барин. Михаил Савельев, — отвечал он ровным, спокойным голосом, что сразу располагало к нему.
— Ну, рассказывай, Михаил Савельев. Откуда, что случилось, как сюда попали.
Мужик кивнул. Говорил он коротко, без причитаний, по-мужицки.
— С Михайлова Погоста мы, барин. Имение Алексеевых. Были на заторе лесном, на промысле — я, Бажен, Василий, да с нами ещё шестеро. С бабами и ребятишками, которых с собой взяли. Зверя в тот день гоняли, далеко забрались. А под вечер прискакал Агафонов сын. Верхом, без седла, в одной рубахе. Кричит — мертвяки, мол, деревню жрут, батька велел нас предупредить.
  
Михаил помолчал. Пальцы сжали шапку чуть крепче.
— Мы — туда. Ружья похватали — и бегом. Да только куда там… Пока добрались — уж и всё. Частокол порушен, двери в избах поломаны, и столько их там было, мертвяков-то, что… — он осёкся, тяжело сглотнул и замолчал.
Я подождал. Марфа у печи перестала греметь чугунками.
— Слыхал, что твои там были, — сказал я негромко.
Михаил коротко кивнул. Лицо его потемнело, будто тень на него легла, скулы обозначились резче, и на мгновение показалось, что ещё слово — и мужика сломает, прямо тут, за столом. Но он справился. Стиснул шапку, вздохнул тяжело и продолжил ровным, глухим голосом:
— Жена. И двое ребят, мальцы ещё совсем, пяти и семи годков. Не успел я, барин. На час бы раньше — может, и удалось бы чего, да только…
Я промолчал. Что тут скажешь? Что «на час раньше» — это то, что каждый в его ситуации говорит себе до конца жизни, и что от этих слов ничего не меняется? Так он и без меня это знает. И что с ордой он бы ничего не сделал — знает тоже. Так к чему пустые разговоры?
— И чего вы сейчас от меня хотите? — спросил я, выждав паузу.
Михаил поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд был тяжёлый, тёмный, и горело в нём что-то такое, от чего мне стало не по себе.
— Слышали мы, барин, что вы с ордой биться собираетесь. Вот и хотим остаться. Помститься за своих.
— А не боитесь? — я откинулся нк стене. — Орда — это не пяток мертвяков из канавы. Это полтысячи голов, а наверняка уже и того больше.
— А чего бояться? — Михаил чуть повёл плечом, и жест этот выглядел так, что я поверил его словам сразу и безоговорочно. — Я и так считай мёртвый теперь. Барин наш, скотина пьяная, — тут голос его хрустнул, и Михаил оборвал себя, сжал зубы, переждал. — Прости Господи, проспал он всё. Пока продрал глаза — уж и деревни нет. А у меня теперь нет семьи. У Бажена батьку пожрали, у Василия — деда с бабкой и брата малого. Нет нам пути другого, барин. Хотим с ордой биться. А если упокоимся — ну, значит, такова на то Божья воля.
Я отпил чаю. Кружка была горячая, обжигала пальцы — и это было хорошо, это было правильно, потому что помогало думать не о том, каково это — оказаться на месте этого мужика, — а о деле.
— Допустим, — кивнул я. — А почему именно ко мне? Других деревень вокруг нет, что ли?
Михаил замялся, покрутил шапку в руках и опустил глаза.
— Ну, говори давай, — сказал я. — Не бойся.
— Да говорят, барин… — он помялся ещё секунду, потом махнул рукой, будто решившись. — Говорят, фартовый вы. На мертвяков сами ходите, и не по одному, а помногу зараз, и ничего вам не делается. Смертушка вас стороной обходит. А иные шепчутся, что и вовсе заговорённый вы от мертвяков, будто боятся они вас, едва ли не разбегаются…
Я чуть не поперхнулся чаем.
— Это кто ж такое говорит?
Михаил стыдливо опустил глаза.
— Говори, — чуть жестче повторил я.
— Да слухи, барин, они ж как птицы — сами летят, не остановишь. — Мужик развёл руками. — Кто-то коробейнику словечко обронил, тот дальше понёс, на ярмарке пересказали, в трактире подхватили… Глядь — уже по всему уезду гуляет. Ещё, — он чуть помедлил, — ещё говорят, что вы добрый и справедливый. Что людей своих не бросаете. Что беженцев приняли, когда другие ворота перед ними заколачивали. Ну мы и подумали — может, и нас не прогоните…
Слухи, значит. Заговорённый от мертвяков. Фартовый. Добрый и справедливый. Я медленно повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Тот стоял у двери и очень старался стать незаметным. Получалось у него примерно так же, как у медведя, спрятавшегося за берёзу. От моего взгляда он втянул голову в плечи и замер, как кот, которого застукали за кражей сметаны.
Я повернулся обратно к Михаилу.
— Ладно, допустим. Но ты-то, Михаил, мужик неглупый, должен понимать: вы — чужие крестьяне. У вас барин свой был. Если кто-нибудь из уезда прознаёт, что я вас у себя держу, меня первого за укрывательство беглых к ответу потянут. А то и за сманивание чужих крепостных. Оно мне надо?
Михаил кивнул. Спокойно, без суеты, словно заранее знал, что разговор свернёт в эту сторону.
— Знаем, барин. Да только, пока орда идёт, кому до нас дело? Не до того сейчас властям, уж простите. А потом… Если не поляжем — как скажете, так и будет. Велите в уезд идти, каяться — пойдём. Велите остаться — останемся. А если поляжем, — он пожал плечами, — так и спрашивать будет не с кого.
Логика была железная. Спорить здесь было не о чем. Я посмотрел на него и тяжело вздохнул:
— Ладно, оставайтесь покамест. Утро вечера мудренее. С ночлегом тяжело у нас пока, не обессудьте. Баб с детьми найдём куда приткнуть, а вам самим либо на сеновале придётся ночевать, либо в избе заброшенной — сами выбирайте. Ну и охраняйте себя ночью тоже сами, значит. Как надумаю — кликну завтра. Годится?
Михаил кивнул, поднялся и поклонился.
— Благодарствуем, барин.
Он уже шагнул к двери, когда я окликнул его:
— Постой, Михаил.
Тот обернулся.
— А вот ружьё это твоё, — я кивнул на двустволку у него на плече. — Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.
Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.
— Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, — он чуть помедлил, — вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.
При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:
— Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…
— Ясно, — сказал я. — Ну, иди. Располагайтесь.
Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич — у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.
— Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.
Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.
Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…
И кто их распускает.
  
Глава 16
 
Ерофеич сидел на лавке, сцепив руки на коленях, и старательно разглядывал потолочную балку. Смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Тридцать лет в этой избе живёт, а тут — надо же — балку обнаружил.
— Ну, — сказал я. — Рассказывай.
— О чём, барин? — Ерофеич поднял на меня честнейшие, преданнейшие глаза.
— О барине, конечно, — хмыкнул я. — Какой он фартовый. Какой заговорённый. Как его мертвяки боятся и, того гляди, стороной обходят. С поклонами.
Ерофеич тут же вскинулся, как кот, увидевший собаку.
  
— А я-то тут при чём, батюшка? Это ж люди про вас говорят, не я! Вы выйдите как-нибудь на улицу да послушайте. Вы ж им надежду дали, барин! Вы ж для них — как… как…
— Ерофеич.
— … как свет в окошке, вот! — победно закончил тот, решив, видимо, что удачное сравнение всё спишет.
— Ерофеич, — повторил я терпеливо. — Допустим, люди говорят. Допустим, свет в окошке. Но в других-то деревнях про это откуда узнали? Михайлов Погост — это двенадцать вёрст по лесу, через мертвяков. Как слухи туда добрались?