Барин (СИ)
— Говорил, — кивнул я. — И слов своих назад не забираю. Вот только не говорил ли я тебе, что по ночам по деревне одной лучше не ходить?
— Говорили, барин, — Настасья быстро овладела собой и заговорила смелее. — Да только заработалась я. Пока отвары поставила, пока зелья перебрала — глядь, уже и стемнело. А что, проводить хотите?
Я усмехнулся. Кажется, в прошлый раз она о подобном и слышать не хотела. Даже фыркнула, когда я предложил — мол, не хочу, чтоб деревенские видели да судачили. А тут вдруг такое? Ну-ну.
И тут меня вдруг захлестнуло бесшабашной удалью. Может, от раздражения на Ерофеича, может, от усталости, а может — от того, что после всех этих тайн, клятв и недомолвок захотелось чего-то простого и живого.
— Хочу, — сказал я. — Но сначала хочу на добро добром ответить. Пойдём со мной. В прошлый раз ты меня угощала — в этот я тебя угощу.
— В гости, что ли, приглашаете? — в голосе её мелькнула улыбка.
— А почему нет?
— А что скажут в деревне завтра? У вас же нынче полон дом гостей.
Я устало вздохнул.
— А не плевать ли, что завтра скажут? Обо мне и так, как выяснилось, многое говорят. Да и спят они давно уже. Пойдём. Мне твоя помощь нужна.
— Никак поранились? — голос девицы тут же зазвучал обеспокоенно, по-деловому.
— Нет. Другого рода помощь, — я понял, как это прозвучало, и поспешил добавить: — Показать тебе кое-что хочу. Разобраться никак не могу.
— Ну, раз помощь — как я откажу?
Настасья вышла из полумрака, и я, наконец, разглядел её как следует. Белая рубаха, расстёгнутая на пару пуговиц, сверху — цветастый сарафан, перехваченный пояском. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в руке — неизменная корзинка.
— Прошу, — я пропустил её вперёд.
В доме было тихо. Валуйковские бабы уложили детей, и с первого этажа доносилось только мерное сопение да изредка сонное бормотание какого-то малыша.
Мы пробирались по лестнице, как двое заговорщиков, замирая каждый раз, когда ступенька скрипела под ногой. Настасья обернулась, прижала палец к губам и беззвучно рассмеялась. Я закатил глаза. Ссыльный барин крадётся по собственному дому, чтобы не разбудить чужих детей. И смех и грех.
В кабинете я бросил ранец на пол, зажёг свечи и растопил камин. Пока огонь разгорался, достал из шкафа два фужера, откупорил бутылку крымского и разлил в оба густое, тягучее вино. Из ранца вытащил купленные у трактирщика ветчину, сыр, хлеб, расстелил на столе чистое полотенце, нарезал. Усевшись, принялся разжигать сигару — душа желала отдыха.
Настасья сидела в кресле, держала фужер двумя руками и принюхивалась. Носик её чуть сморщился.
— Что не так? — спросил я.
— Не обращайте внимания, барин, — она отмахнулась. — Я просто больше к натуральному привыкла. К ягодному, к медовому… А это, — она покрутила фужер, — кислое какое-то. И голова от него назавтра болит, говорят.
Я хмыкнул. Деревенская целительница оказалась утончённее иных петербургских дам, которым крымское заходило за милую душу.
— Так в чём вы ждёте помощи, барин? — Настасья отпила глоток, поставила фужер и выжидающе на меня посмотрела.
Я затянулся сигарой, выпустил дым к потолку и некоторое время молчал, раздумывая. Потом отпер ящик стола, достал «Некронику» и положил перед Настасьей.
Та поморщилась от дыма, но книгу взяла. Аккуратно, бережно. Раскрыла, провела пальцем по странице, перевернула, ещё одну, ещё…
— Интересная книга, — сказала она задумчиво. — И старая. Очень старая. Этому переплёту лет сто, не меньше. А бумаге — и того больше.
Я прищурился.
— В смысле — старая? Мор-то когда пришёл? Десять лет назад? Девять?
Настасья подняла на меня глаза и усмехнулась — грустно, как усмехаются над ребёнком, который спрашивает, почему небо синее.
— И что же вы думаете, барин, раньше такого никогда не было?
Я уставился на неё.
— Не первый раз мёртвые по земле идут, — продолжила она спокойно, листая страницы. — Не первый раз от живых едят. Только раньше справлялись проще и прятать проще было. Деревня поднялась — деревню сожгли. Село вымерло — списали на мор, на чуму, на гнев божий. Кто проверять станет? А сейчас… — она помолчала. — Не справились церковники, вот оно и выплеснулось.
Я затянулся сигарой и некоторое время переваривал услышанное. То есть, мертвяцкий мор не впервые идёт по этой земле? Получается, мертвяки поднимались и раньше. Просто масштаб был другой, и прятали концы лучше. Если это правда — а, судя по тому, как Настасья об этом говорила, по ровному, обыденному тону, каким говорят о вещах давно известных и много раз обдуманных, — это была правда, — то картина мира менялась довольно существенно.
— А ты откуда знаешь?
— Мать рассказывала. А ей — её мать. А ей — бабка. Дар — что мой, что ваш — он давно по земле ходит. Давно искушает. Кто-то оказывается сильнее, не ступает на тёмную тропу. А кто-то — поддаётся.
— Что ты имеешь в виду? — услышав про «тёмную тропу», я вскинулся.
— Не спрашивайте, барин, — она покачала головой. — О чём мне говорили — то я вам передаю. Я простая девка деревенская, откуда мне тайны такие знать?
Угу, простая девка. Вот только про мор знает больше, чем весь Петербург. Ну-ну. Я подумал, что она слегка темнит, но давить не стал. Налил себе ещё. Настасья своё всё ещё пила маленькими глотками.
— А от вас, — заметила Настасья, отхлебнув вина и глянув на меня поверх фужера, — уже не искры летят. Пламя тень отбрасывает. Ровное, сильное. Занимаетесь, стало быть?
Я замялся.
— Ну… так. Пытаюсь.
— И топоры, что за деревней по ночам стучали, — ваших рук дело?
Я тяжело вздохнул. М-да. Кажется, мой секрет — не такой уж и секрет…
Настасья продолжала смотреть на меня. Спокойно, без осуждения, без страха. Просто ждала ответа.
— Ты слышала?
— Да все слышали, барин. Вы бы поосторожнее. Люди разное говорят, да в одном сходятся: мол, даже если барин колдунством каким овладел на Ведьмином острове, так лучше уж с ним, чем от мертвяков полечь. Не серчайте — это не мои слова, это что в деревне говорят.
Я выругался про себя, но лицо удержал. Спросил с каменным лицом:
— И много говорят?
— Немного. Те, кто поумнее, между собой переговариваются. Те, кто поглупее, и не заметили ничего. Да только слухи всё равно расползаются. И лучше бы вам к этому готовым быть. — Она помолчала, потом вдруг спросила: — А что у вас в кармане лежит?
— В смысле?
— В сюртуке. В правом кармане. Будто уголёк тлеет.
Я хмыкнул. Полез в карман сюртука, висевшего на спинке стула, достал камень и положил на стол.
Настасья вскочила. Фужер качнулся, вино плеснуло на полотенце, но она этого не заметила — отпрыгнула от стола на два шага и прижалась спиной к стене.
— Спрячьте, — выдохнула она. — Спрячьте немедленно!
Я ничего не понял, но камень убрал — быстро, не раздумывая. Что-то в её голосе было такое, что заставило послушаться раньше, чем голова успела сообразить.
— Не так спрячьте, — Настасья стояла у стены, и руки её, которыми она только что спокойно листала «Некронику», мелко подрагивали. — Лучше, надёжнее. Если это церковники почуют — гореть нам всей деревней. И вам поперёд всех.
— Да что это такое? Поясни! — едва ли не взмолился я.
Настасья помолчала, собираясь с духом, потом сцепила пальцы перед собой и заговорила — тише, глуше, будто слова давались ей с трудом:
— Что это такое — мне неведомо. Да только чую я силу в камне этом. Злую. Чёрную. Старую, как… — она поискала слово и не нашла. — Не знаю. Да только лучше б вам эту штуку закопать где-нибудь. А ещё лучше — в болоте утопить.
— Да в чём дело-то? Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?
— Нет у меня объяснений, барин, не серчайте, — она, наконец, отлепилась от стены и села обратно в кресло, но на стол, где только что лежал камень, старалась не смотреть. — Я уже говорила — я простая деревенская травница. Но зло чую. Будьте осторожны с камнем. И если почувствуете, что не то, что-то чужое, — избавьтесь. Не раздумывая.