Барин (СИ)

Деревня, и без того не спавшая, в мгновение ока превратилась в разворошённый муравейник.
Из изб выскакивали мужики — кто с поджигой, кто с фузеей, кто с вилами или топором… Бабы хватали детей и тащили к барскому дому — так было условлено заранее. Каменный фундамент и толстые стены — безопаснее места в деревне нет.
Одна баба бежала, прижимая к себе двоих детей, а третий цеплялся за подол и ревел в голос. Другая пыталась тащить за собой престарелую мать… Старуха стояла посреди улицы, как столб, и крестилась, пока Ерофеич не схватил её за руку и не потащил к дому.
  
Но сквозь этот хаос я с удовлетворением видел, как готовились мужики, и не мог не отметить: работали они слаженно. Не идеально, не как гвардейский полк на параде, но и не как стадо баранов. Каждый знал, куда бежать и что хватать.
Григорий с Егором не зря гоняли их эти дни — муштра сработала. И, что важнее, — ни один не побежал прочь. Ни один не попытался удрать. То ли потому, что бежать некуда, то ли потому, что поверили — в частокол, в ров, в барина… Хотелось бы верить, что это было основной причиной.
Егор уже стоял у частокола, распределяя стрелков по бойницам. Голос у него был ровный, командный — годы армейской службы никуда не делись.
— Левый фланг, три бойницы — Михаил, Бажен, Тимоха! Центр — я, Алёшка, дед Игнат! Правый — Петри со своими!
Григорий молча занял место на вышечке рядом с фальконетом. Проверил заряд, подсыпал пороху на полку, кивнул сам себе. Готов.
На второй вышечке суетился расчёт Большой Дуры — занимал позицию. Двое михайловских мужиков устанавливали многоствольную поджигу на подпорку, третий разматывал фитиль.
Из-за угла кузни показалась телега — Кузьма с переданными в подчинение мальчишками везли заранее подготовленные горшки с греческим огнём. Я присмотрелся к телеге и нахмурился. В её силуэте мне показалось что-то странное.
На первый взгляд — обычная телега, но поверх неё был смонтирован какой-то механизм, при виде которого я на секунду забыл об орде. Деревянная рама, рычаг, противовес из мешка с камнями, и нечто вроде ложки на конце — здоровенной, плетёной, в которую как раз помещался кувшин или горшок. Позади механизма с бледным, но до неприличия довольным и гордым лицом стоял Кузьма, поправляя очки.
— Это, — сказал я, ткнув пальцем, — что такое?
— Это, барин, не спрашивайте, как называется, — Кузьма погладил рычаг, как гладят любимую собаку, — я того не знаю. Только оно для того, чтоб горшки с огнём прямо на головы мертвякам кидать, когда через ров полезут. На полтора-два десятка саженей должно добивать. А может, и дальше.
— А ты испытывал?
Кузьма замялся.
— Некогда было, барин. В бою испытаем.
«И сожжём к чёртовой матери всю деревню», — мысленно добавил я. Но вслух ничего не сказал. Не время. Если эта штука хотя бы раз сработает, не подпалив при этом самого собретателя — уже хлеб.
— Ладно, ставь, где тебе удобно, — скомандовал я. — Только чтоб не мешала.
Кузьма кивнул, отдал команду своей босоногой армии, и те покатили адскую машину к воротам.
Я повернулся к Гордею, который уже слез с козел и стоял, привалившись к своей кибитке. Рядом с ним стояли двое парней, похожих на него как две капли воды: такие же широкие, красномордые, бородатые, только помоложе. Сыновья, стало быть. И у каждого — ружьё.
— Далеко орда? — спросил я.
— Близко, барин, — Гордей сглотнул. — За поворотом уже, может, в версте. А может, и ближе. Я от них еле оторвался, лошади чуть не пали. Много их там. Голов восемьсот, не меньше, а может, и поболе. Тёмная масса, барин, и прёт, как река в половодье. Я как увидал — так и погнал. Думал, не доеду.
Восемьсот. Восемьсот голов. Я мысленно пересчитал наши силы. Сорок с лишним стволов, считая поджиги, фузеи и штуцеры. Фальконет на вышечке. Дура на второй. Кувшины с греческим огнём. Ров глубиной в полтора роста, бурелом в три слоя, засечная полоса с кольями и верёвками. Камень в кармане. И фига во втором — чтоб не сглазить.
Негусто. Но и не пусто. Посмотрим, кто кого…
— А чего дальше не поехал? — спросил я. — Ты ж и уйти от них мог. На четвёрке-то. До Порхова бы добрался.
Гордей мотнул головой.
— Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют — дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду — либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… — он покачал головой. — Уж простите, не хочу.
— Ладно, — кивнул я. — Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть — всех сожрут.
— Да нешто я не понимаю, барин? — Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись — молча, разом, как по команде. — Будем биться. Я да два сына моих — считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.
Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.
— Степан! — крикнул я. — Принимай пополнение!
Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.
Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц — стрелки, на вышечке — Григорий с фальконетом, на второй — расчёт Дуры. У ворот — кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…
Готовы, вроде как, — в очередной раз подумалось мне.
Подбежал запыхавшийся, красный, как варёный рак, Ерофеич.
— Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может — те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..
— Тут, — сказал я. — На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся — гаси. Как хочешь, хоть ухватом.
— Понял, барин, — Ерофеич кивнул. — Сделаем.
Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.
Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.
Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но — на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.
Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи — всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно — хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы — от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.
— Слушайте меня! — я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. — Головы подняли! Все сюда смотрите!
Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.
— Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились — и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.
По рядам пробежал ропот.
— Я знаю, что боитесь, — продолжил я. — Но бояться — нормально. Я тоже боюсь. Но стою здесь — и не сдвинусь. И вы будете стоять так же. А знаете, почему?
  
Ропот перерос в настоящий гул.
— Потому что больше здесь стоять некому, — рубанул я. — Вы думаете, они идут за вашей деревней? — крикнул я. — За вашими избами? За скотиной? Нет! Они идут за вашими бабами, за детьми, за вашими матерями, что сейчас молятся по хатам! И кроме вас, защитить их некому!