В подарок моим детям
Как-то мы узнали другой способ сбора сока. Рядом с нашим домом жил старик. Мы, ребята, дали ему прозвище – Сулейман, за то, что всех он нас звал сулейманчиками.
– Ох вы, мои сулейманчики!
– Эх вы, сулейманчики!
При этом он делал вид, что хочет поймать нас, разводил руки в стороны и чуть шевелил пальцами. А сам улыбался. Мы, конечно, разбегались. Вот этот Сулейман всегда собирал много сока и делал из него квас. Как-то мы проследили за ним. Сулейман нашёл берёзу с толстой веткой, нагнувшейся к земле. Он отпилил эту ветку сразу после сгиба. Получилось что-то вроде крана самовара. И с этого крана закапало очень сильно, буквально побежало. Сулейман повесил прямо на отпиленную ветку огромную кастрюлю с марлей против сора и муравьёв и снимал сок раза три-четыре в день. Правда, чтоб добраться до ветки, Сулейману пришлось сколотить лесенку и забираться по ней. Вот из-за этой лесенки и сока он, наверно, и умер. Как-то ребята, собиравшие сок по соседству, видели, что Сулейман упал с лесенки. Поднялся, покряхтел, покряхтел и ушёл. А на другой день его нашли мёртвым у себя дома.
* * *Как хочется иной раз попить чистого берёзового сока! Холодного, прямо из переполнившейся трёхлитровой банки. Да хоть из кружки. Но жалко ранить берёзу. Погладишь её ладонью, прижмёшься к стволу щекой – и того довольно.
Как-то после учёбы я приехал в Липовку, когда берёза уже распускает листья и сок не бежит. Но по рассказам знакомых я знал, что есть такие тенистые места в низинах, где берёзы совсем ещё голые и могут дать сок. А берёзового сока очень хотелось, хотя бы глоток. Я нашёл такое тенистое место. Деревья здесь, в самом деле, словно и не слышали про весну. Может быть, под корнями у них лежал лёд. Я рубанул по облюбованной берёзе, но сок не пошёл. Вместо этого послышался едва различимый то ли вздох, то ли стон: «Ааххх». Я почему-то подумал, что лезвие топора вошло не слишком глубоко, и ударил ещё раз. Снова довольно продолжительный звук: «Ааххх». Это вздыхала берёза, вздыхала в месте зарубки. Стало не по себе, что впустую, без дела, поранил дерево. Казалось, внутри его совсем недавно поднимался сок, но вот перестал. И вместо него из невидимых пор вышел воздух. Я взглянул вверх на голые ветки, засунул пальцы в сделанные мной раны, но там было сухо. Залепил их скорей и пошёл домой. Что-то изменилось во мне в эти секунды. Вскоре я уже шагал по солнечному редкому леску. Под ногами радовал глаз вечнозелёный папоротник. Деревья вокруг в пухе только распускающейся листвы. Везде поют птицы. Высоко в небе летят журавли. Большой плотницкий топор в моих руках блестит отшлифованным лезвием. Тогда от всего этого мне стало легче, а тяжёлый вздох дерева я помню до сих пор.
За Кукино
За ручьём Кукино, если подняться в горку через небольшой лиственный лесок, открывалось поле, на котором несколько лет подряд совхоз сеял горох. По простоте сердечной я думал, что этот горох сеяли специально для всех жителей деревни. И все ходили туда, и взрослые и дети. Среди гороха были промяты тропинки. Мы насобировали полные платяные сумки, пакеты, конечно, сами наедались до отвала, а иногда ещё накладывали в заправленные в штаны футболки, за пазуху. И так шли. Стручки выпирали сквозь ткань футболок, и казалось, что они выпирают из набитых до отвала наших животов. Пока идём до дома, гороха опять захочется. Сядем на лавочку и раскрываем стручки. У молодых «шанег» свой вкус, у толстых с желтизной – свой. Кожуру кидали в ведро, как лакомство для коровы или ещё какой-нибудь скотины.
Только через несколько лет наших походов за горохом я услышал от кого-то: «Надо агроному не попасться. А то на коне прискачет и плёткой выстегает». Но так ни разу никто и не приехал. И мне кажется, что совхозники на самом деле оставляли небольшой кусочек поля с горохом, чтоб ребята полакомились.
За Кукино мы собирали свои первые грибы-красноголовики (подосиновики). Правда, они здесь росли не красные, а ярко-оранжевые. До этого мы собирали подосиновики с отцом на бору, и шляпки у них были тёмно-красные, почти как у белых грибов, ножки толстые, крепкие. Уже позже каких только красноголовиков по всему нашему лесу я не видел! Разной формы, размера и, конечно, цвета. Попадались как тёмно-коричневые, так и совершенно белые, альбиносы. Иной раз насобираешь четырёхведёрный кузов одних шляпок, плотно уложенных одна к другой, и пойдёшь домой. Перекусишь, баню натопишь и начнёшь грибы резать, на проволоки над железной каменкой нанизывать, сушить – дух грибной по всему двору гуляет.
А первые наши самостоятельно собранные красноголовики были с ярко-оранжевыми шляпками. Такими яркими, что каждая походила на солнышко, нарисованное на детской картинке. Росли они семейками штук по семь. Увидишь один, самый большой, подойдёшь, а там в траве ещё несколько штук. Три семейки найдёшь – и готово, на жарёху насобирано. Димка, сосед, и вовсе наловчился выглядывать красноголовики в отцовский мощный бинокль прямо из дома. Места запомнит, а уж потом пойдёт собирать.
Позже за Кукино, как раз до совхозного поля, сделали осек [36], в котором пасли частных коров. Такой же осек был и за Валовой, только побольше. В то время в Липовке набиралось более пятидесяти частных коров. Пасли их по очереди, поэтому в пастухах, или генералах, приходилось бывать один раз в два месяца. Сначала мы ходили с отцом, потом вдвоём с братом, а потом я один. Когда завели вторую корову, пасти приходилось два дня подряд. Но вообще мне нравилось. Отец или мама соберёт коров с одного конца деревни, я или брат – с другого. Загонишь коров в хорошую траву, сам расстелешь рокон на земле и ляжешь досыпать (вчера с ребятами до полночи пробегал). Трава ещё холодная, в росе, но пахнет так пряно и вкусно, что против воли заснёшь. Через полчаса вскинешь голову. В глаза резанёт светом. Солнышко уже пригревает, сушит росу. Присмотришься: коровы все ходят спокойно, жуют. Какая хвост подняла, другая лепёшки на землю шлёпает. Повернёшься на бок и опять уснёшь, свернёшься калачиком. Через час снова проснёшься. Сядешь. Тепло стало. Коровы чуть ушли в сторону. Встанешь, рюкзак за спину, рокон под мышку. С вичкой обойдёшь стадо. Покричишь, подожмёшь его в какой-нибудь угол, покажешь, что генерал здесь, никуда не делся. Теперь рокон расстелешь поближе к коровам и в том месте, через которое они всего скорее могут уйти. Ляжешь и то ли спишь, то ли не спишь, этакая дрёма. И кажется, что ласковое солнце сплело из своих лучей колыбель и качает тебя в такт работающим где-то по соседству желвакам коровы. А ты хоть и спишь, но чуешь, как передвигается стадо, как жуют траву коровы, дышат, отмахиваются от гнуса, шумно ложатся на землю, скрипя суставами. Иной раз какая-нибудь подойдёт совсем близко, щиплет уже, кажется, у самой головы и вот сейчас за волосья схватится. Вскочишь, крикнешь:
– Ух ты! – рукой махнёшь. Оглядишь стадо: всё нормально. На большее тебя не хватает. Запутавшись в колыбели из лучей солнца, снова ложишься и дремлешь.
На самом деле+ коровы подходят близко, потому что чуют хлеб в рюкзаке и хотят им полакомиться. А ведь если замешкаешься, какая-нибудь ушлая подцепит рюкзак рогами, растрясёт его и добудет себе лакомый кусочек. Между тем солнце уже вовсю шпарит, роса высохла, от земли тепло пошло. Просыпаешься в поту. Коровы ползут в кусты, половина стада легла. Какая-нибудь корова обязательно расположилась напротив. Лежит, жуёт жвачку, ушами шевелит и внимательно смотрит на тебя. Иногда головой дёрнет или фыркнет на слепней и мух, жужжащих вокруг неё. А так всё смотрит и смотрит на тебя, что-то своё думает. Хотя глаза у неё осоловелые, в дрёме. И кажется, знает она какую-то тайну, важную для всех. Нынешним умом думаешь: а что если бы с ней в гляделки сыграть? Наверно бы, проиграл. Утонул бы в её осоловелых и, может, потому бездонных глазах. А корова всё глядит и глядит. Может, она, как бравый солдат, ждала приказа от своего генерала: «В атаку! В последний бой!» Но генеральские погоны пока надевать рано. Коровы наелись и отдыхают. Встанешь, обойдёшь стадо, прикинешь, все ли коровы в куче. Время уже к полудню, можно костерок развести, чаёк вскипятить. Котелок маленький, литровый – из жестяной банки. Вскипает моментально на небольшом костерке. Дрова, тоненькие ветки, прогорели как спички, огня уже не видно, только дымок. Иногда он повернёт в твою сторону, обдаст едкой теплотой. Скинешь сапоги, портянки размотаешь, постелешь на траву, чтоб проветрились, просохли. Сидишь, голыми пальцами ног пошевеливаешь.