В подарок моим детям

За день на такой осенней пастьбе так вымотаешься и набегаешься, что едва домой придёшь. Закроешь глаза, и всё мерещатся коровы. Чёрные, чёрно-белые, рыжие. Большие и маленькие. Жующие траву, мычащие, рывком головы в сторону и вверх выдёргивающие пук сена из копны так резко, что сенинки летят по ветру. Где они, эти коровушки?
 
Охота
 
Дед мой и отец были штатными охотниками. Поэтому многое у меня и брата было связано с охотой, которой мы дышали с детства во все наши маленькие лёгкие. На чердаке, привязанные за рёбра крыши, висели связки капканов, от кротоловных до огромных волчьих. Капканы валялись и на дощатом полу кучами: ломаные и со слабыми пружинами, различных номеров [39] и конструкций. С утяжелителями, толстыми и тонкими цепочками, тросиками. Особенно мне нравились рысьи и заячьи. По размерам дуг и пружин они выглядели даже больше волчьих. Правда, железо для этих капканов использовалось какое-то тонкое, а пружины оказывались в несколько раз слабее. (Может быть, конечно, они ослабли от времени.) Но мне нравилось, что я уже лет в десять мог взвести их и правильно установить побивку. Взведёшь, осторожно отпустишь руки и выдохнешь, что капкан не сработал, не щёлкнул у тебя перед носом, не ударил по пальцам или не защемил рукав пиджака. Поставишь капкан на пол, оглянешься вокруг, словно надеясь, что кто-то похвалит, но никого нет. Только связки капканов на балке крыши, сушатся на жердинах сети, в углу желтеет берестяной короб. Пахнет пылью, ржавым железом и кирпичом печной трубы. Кое-где из щелей между крышей и срубом пробивается дневной свет. Окно где-то далеко на фронтоне словно опушено белым светом. А на чердаке полумрак. Слышно, как по двору прошёл отец с бидоном воды на тачке. Снова пошёл за водой, пустой бидон звенит громко, а тачка не охает и кряхтит, как в первый раз, а молодецки ухает и покрикивает. По дороге проехала машина, приостановилась, видимо, напротив отца, который уже вышел на дорогу. Около курятника кудахчут куры. Снова взглянешь на капкан. Стоит. Представишь, как на побивку наступает зверь, иногда для наглядности сунешь в капкан палку или ручку старого вичного веника, а потом долго выручаешь её из железной хватки. Но больше я любил побивать капкан не так. Вдруг резко сунешь руку под дугу и смело нажмёшь на побивку. Капкан сработает, чуть даже подскочит, нисколько не повредив мне. Ребята, которые не знали, как действует капкан, поражались моему «трюку».
  
Кроме капканов на чердаке можно было найти различные правилки [40] для сушки пушнины, охотничьи широкие лыжи, лыжные палки, время от времени рога лося (которые отец обычно дарил) или клыки и шкуру кабана.
В доме около печки, начиная с осени, у нас всегда сушились какие-нибудь шкурки: куничьи, беличьи, норочьи. После того как шкурки высыхали на правилках, они висели какое-то время привязанные за гвоздик в матице. Проснёшься, откроешь глаза и в полумраке утра увидишь, что прямо над тобой чернеет шкура выдры. С утра отец снял её с правилки и повесил досыхать. Поднимешься с кровати и потрогаешь хвост выдры. Сам он пушистый, а мездра [41] чуть жирная.
Как-то у нас, привязанные к матице, висели шкуры двух крупных волков. И хотя до потолка два семьдесят, шкуры почти касались своими хвостами пола. Отец добыл этих волков случайно. Пошёл проверить капканы, и вдруг недалеко от деревни, где заканчиваются совхозные поля, наш пёс Соболь стал странно себя вести. Соболь был одной из лучших наших собак, и отец понял – что-то не так. Соболь убегал в лес, лаял и возвращался обратно к хозяину. Он лаял так, словно дразнил кого-то. Так и оказалось. Бесстрашный пёс выводил на хозяина волка. Сначала волк гонялся за собакой где-то вдалеке, потом стал набегать всё ближе. Пёс каждый раз прибегал к хозяину, а потом возвращался дразнить волка. Тот уже даже несколько раз мелькнул за деревьями. Отец понял, в чём дело, и приготовился. Наконец волк не выдержал и понёсся за собакой, на глазах сокращая расстояние. Отец выстрелил.
По следам он узнал, откуда прибежал волк. Там на снегу серело что-то ещё. Это был второй волк, вернее волчица. Рядом всё истыкано копытами лося. Видимо, пара волков поджала лося, двухгодовалого бычка [42], к самым деревенским полянкам. А он не хотел выходить на чистое и к человеческому жилью. В критический момент лось дал отпор и убил нападавшую волчицу копытом, а сам ушёл невредим. Самец, пока волчица ещё сохраняла свой естественный запах, находился при ней, может быть в надежде, что она встанет. Как только запах пропал, голодный волк решил полакомиться своей подругой. Уже выхватил пару кусков с живота. В это время и подошли отец с Соболем.
Волчицу отец ошкурал в лесу, а волка принёс домой. Он лежал в предбаннике на полу. По окраске до мелочей походил на нашего Соболя. Когда я приоткрыл дверь в предбанник и взглянул на волка, то в первую секунду подумал, что это Соболь. Я даже растерянно обернулся назад, ища взглядом нашу собаку. Соболь стоял около моих ног, помахивая хвостом. Абсолютное совпадение окраса доказывало, что в его жилах подмешана волчья кровь. Правда, волк был в два раза больше.
По осени или добытых «на ружьё» зверей отец обычно оснимывал [43] прямо в лесу. Но вот зимой в холода приносил домой. Замёрзшие в ледышку, они долго оттаивали около печки или на печке. А мы рассматривали. Куницы, хорьки, норки, выдры.
Как-то отец принёс в рюкзаке рысь. Я тогда лежал в постели с сильным гриппом. Температура поднялась к сорока, а то и выше. На мне было навалено несколько тёплых одеял и какая-то тяжёлая шуба. Слабость была такова, что я не мог повернуться под этой горой утепления. Мама боялась за меня, потому что у меня синели губы. И вот отец принёс рысь. Ему удалось взять её живой. Он связал ей лапы и торопился принести и показать.
Помню, в доме все вдруг оживились. Я почувствовал это оживление. В комнату вошла мама. Она на удивление весело и легко сказала:
– Там папа рысь принёс. Хочешь посмотреть?
Я, конечно, хотел.
Мама отвернула в сторону шубу и одеяла и помогла мне встать. Ноги, руки, всё тело сильно ломало, но я пошёл сам. Я не понимал, как я иду, но шёл. Протопал по комнате, по коридору, по холодному коридорчику и оказался на кухне.
Помню отца, присевшего на корточки, с улыбающимся лицом, красным от мороза и ветра. Он уже без шапки, но ещё в суконной куртке, на которой кое-где пристали снежные ледышки. Большие валенки все в этих ледышках-катышках. На плечах у отца, на суконной куртке, тёмные натёртости от лямок рюкзака. Сбоку в лицо мне заглядывает мама. Она сдержанно-испуганно улыбается, словно поджимает губы. Печка топится: играет огонёк сквозь щёлочки дверки. На плите что-то шипит – жарится. Помню огромный серый рюкзак-колобок на полу, с чуть задубевшей от снега и мороза тканью. Отец распахнул его, что-то показывает. Но рысь я не помню. Я смотрел несколько секунд, но не помню рыси. Вдруг я почувствовал, что сильно замёрз. Может, от обледеневших валенок отца, может, оттого, что прошёл через холодный коридорчик. Мне кажется, что уже в бессознательном состоянии побрёл назад, цепляясь за стенки и косяки. Голова болела. Каким-то образом оказался опять на своей кровати под горой утепления. Почувствовал на лбу холодную ладонь мамы и уснул. А на другой день проснулся без температуры и быстро пошёл на поправку.
   
На крота
 
Наша охота с братом началась с ловли кротов. Штатные охотники, такие как отец, всегда летом в межсезонье занимались кротоловством. На незатейливых шкурках кротов можно было неплохо заработать. Меня впечатлило, когда наш двоюродный брат, который чуть старше, с помощью деда наловил за месяц на хороший магнитофон.