В подарок моим детям

Перебраться на островок не было никакой возможности. Я бродил по берегу, закидывал удочку, но ничего не клевало. Из-за надвигающейся темноты, из-за тумана плохо видно, что делается на островке. Наконец Коля побрёл через Леменьгу к берегу. Мишка сидел у него на кукрах [11]. Бродни Коли едва не заливало водой, бьющей в голенища. Когда он перенёс Мишку, снова пошёл на островок за рыбой и удочками. Мишка тоже в броднях. На нём шерстяная шапка, шерстяной свитер, рыбацкая брезентовая куртка. А я был только в рубашке и лёгком пиджаке и уже постукивал зубами от холода. Но не уходил, хотелось увидеть улов. Мишка смотрел на меня смущённо. То ли оттого, что они не перенесли меня на остров, то ли оттого, что он рассказал мне чужой секрет про хариусное место, и теперь ему было неловко перед Колей.
  
Наконец Коля принёс Мишкин улов. В маленьком бидончике плавало три хариуска. Всего лишь раза в два больше меев. Позже мы всегда таких отпускали. Но тогда отпустить их было нельзя – это были первые пойманные хариусы.
Ребята быстро собрались и ушли. Я тоже поплёлся домой. На этот раз прошёл деревней, не обращая внимания на собак. До самого дома так и не согрелся, сильно устал. Только гордость заставляла нести тяжёлую удочку, а не скинуть её на землю и тащить волоком.
Во всех окнах нашего дома горел красноватый свет. Мама и бабушка уже волновались за меня. Бабушка напекла шанег. Они были ещё тёплые.
Я поел, напился чаю с шаньгами. Мне стало тепло и хорошо. Засыпая на ходу, я едва добрался до постели.
Назавтра после школы меня успели «поймать» и не отпустили на рыбалку. Попал я на устье Леменьги только через несколько дней. Вода за это время сильно упала, остров стал довольно широким. Кое-где маленькая протока уже делилась на два ручья. Я понял, что в этих местах можно попробовать перебраться на остров. Так я и сделал. Чтоб было вернее, притащил и кинул в протоку несколько больших камней – устроил себе бродик. Правда, перебираясь, всё равно зачерпнул один сапог.
Оказавшись на острове, не обращая внимания на хлюпанье в сапоге, сразу же закинул удочку. Но никто не клюнул. Я вылил воду из сапога, выжал носок и после долго закидывал удочку. Течение раз за разом стремительно проносило поплавок мимо острова. Вдоль кромки воды лежал мокрый гладкий-гладкий песок, по которому никто ещё не ходил, и я был первым.
Мне так и не клюнуло. Раздосадованный своей неудачей, перебираясь обратно на большую землю, я зачерпнул и второй сапог.
Позже, когда стал старше, я выловил у этого острова много хариусов.
Место впадения Леменьги в Пую стало любимым у всех ребят-рыбаков. Отсюда редко удавалось уйти без улова. Видимо, Леменьга вместе со своими водами приносила много корма, и рыба здесь держалась. Иногда остров оккупировало до десятка ребят. Мы ловили через удочки друг друга, поплавок заплывал за поплавок, лески путались. Но никто и не собирался уходить в другое место. Часто человека два стояли в воде (где-нибудь на отмели или на заветном камешке). Стояли не только в сапогах, но и прямо в кедах, замочив штаны по колено и выше. Стояли часа по два, стуча зубами. Иногда кто-нибудь из ребят приходил в огромных броднях, деловито стоял в реке особенно долго. Потом тяжело, словно замороженный, выходил на остров и поочерёдно выливал на песок из каждого бродня по хорошему ведёрку воды. Оказывается, бродни, в которых он пришёл, отцовские, с несколькими дырами. Бродни отец уже решил не заклеивать и «с барского плеча» отдал сыну попробовать, что это такое. А может, сын и сам их стащил откуда-нибудь с чердака, где дырявые бродни лежали уже несколько лет «на всякий случай».
У острова я упустил своего самого большого хариуса. Тогда мне было уже лет четырнадцать. Я приноровился выводить хариусов по воде. Сначала они упирались, но потом сдавались и шли пословно [12]. Какого размера был мой упущенный хариус, не знаю. Когда он клюнул, я не смог сдвинуть его с места. Мне даже показалось на какое-то время, что это зацеп. Но потом леска выскочила из воды. На другой день в том же месте снова клюнуло. В этот раз удалось протащить рыбину по воде метра два, но на поверхность она так и не вышла. Удочка гнулась, леска звенела и вот снова выскочила, ослабла. Мне кажется, я до сих пор помню напряжение, с каким тащил рыбину, дрожь удилища, а потом дрожь в руках. На следующий день хариус больше не клюнул. Может, более удачливый рыбак выловил его, а может, он ушёл в свои заветные места. Мне кажется, причиной схода оказался слишком маленький для такой рыбины крючок. Из-за маленького крючка я отпустил на устье Леменьги ещё одного хариуса, правда, у самого берега. Этого мне удалось вывести. Тащил его издалека. Сам стоял в воде и потихоньку к берегу брёл. Хариус уже уморился, не дёргался. На спокойном, без течения мелководье его хорошо было видно в лучах закатного солнышка. Все плавнички и хвост розоватые. Ребятам, что на острове стояли, наверно, было завидно, что я такого красавца тащу. А я до этого небольших хариусов подтягивал к самому берегу и лихо так выкидывал из воды. Решил и этого так же, лихо. Но он оказался тяжеловатым, крючок выскочил из губы. Хариус постоял секунду, развернулся и медленно уплыл обратно на течение.
Конечно, ловили хариусов мы не только около устья Леменьги. Постепенно узнали все хорошие места и разные способы лова.
Мне нравилось ловить хариусов без поплавка, но с грузилом. Надеваешь на крючок всё того же червяка и закидываешь леску на течение. Ждёшь секунд десять. Вытягиваешь и снова закидываешь. Червя, наверно, в переборе несёт по дну, перекидывает через камни. Но вот хариус схватил. Чувствуешь это потому, что мелкая дрожь от его рывков по леске и удилищу передаётся рукам. Словно маленький разряд тока. Тогда надо подсекать. Почему-то иногда хариусы не брали на обычную поплавочную удочку, а вот так со дна хватали.
Особый способ лова – «на муху» или «по воде». Правда, обычно использовали не муху, а слепней, которых ловили у себя дома на стеклённых верандах или друг на друге.
– Стой, стой, – услышишь иногда сзади.
Замрёшь на секунду и тут же получишь ощутимый шлепок по спине.
А вслед за тем раздосадованное:
– Не поймал.
Ещё ловили на кузнечиков. Бывает, стоишь с удочкой на реке, поднимешь глаза от поплавка, а на соседнем бугорке несколько ребят, присев на корточки, скачут с места на место – наживку добывают. И сами на кузнечиков похожи.
Мне рыбалка «на муху» как-то не удавалась, редко-редко вытягивал я хариуса. Ловили в серёдке лета, вода в реке совсем маленькая. Во многих местах всё поросло травой. Через каждые десять метров торчат затылки камней, буравящих воду. И мне, наверно от моего невезения, казалось, что рыбе и прятаться-то негде. Хотя именно в это время то тут, то там на поверхности реки видны всплески и круги от жирующего хариуса.
А вот брату моему на этой рыбалке везло. Он всегда возвращался с богатым уловом. Находил узкие протоки, прятался за деревья, за буруны от камней. Ловил на всё. Иногда насадит штук пять комаров на крючок, пустит этакий деликатес по воде, смотришь – уже тащит хариуса.
Хариусы, берущие на муху, бывают чудаковатые. Однажды я ловил с поплавком. Но ни на червя, ни на ручейника не клюёт. Глухо. Зато какой-то чудаковатый хариус с удивительной настойчивостью стал хватать за поплавок. Булькнет, утащит под воду, немного повозит и выплюнет. И так раз за разом. Я уже собирался дополнительный крючок к поплавку привязать, но чего-то постеснялся, а надо было бы.
  
Разговаривая о том, где кто ловил, мы использовали теперь свой топонимический язык: «ниже камня», «у дерева», «там, где большой ушёл», «в повороте», «в протоке» и так далее. Были, конечно, и общие, давно устоявшиеся названия: «День Песен», «Студенец», «Баллончик», «Питерцева мельница», «Старая речка».
 
Баллончик
 
Особенно запомнились мне Питерцева мельница и Баллончик. Здесь мы купались. Баллончик – довольно глубокая протяжённая яма среди переборов. На Баллончике, метрах в десяти от берега, лежало огромное тракторное колесо, видимо, спущенное кем-то с крутой залеменьской горы. До этого колеса мы с ребятами доплывали и стояли на нём, как на подводном острове. Купались минут по десять, потому что вода в реке Пуе холодная. Поэтому на берегу мы почти всегда жгли костёр, грелись и обсыхали около него. На Баллончике, в конце ямы, я однажды увидел налима. У нас дома откуда-то появилась маска для плавания под водой. Я много плавал с ней, изучая речное дно и разыскивая беззубок, которых мы ели. Безжалостно открывали раковину, отрывали красную «ногу» и жарили её на том же костре, около которого грелись. И вот, разыскивая беззубок, в конце ямы я увидел ржавое сплюснутое ведро с выпавшим дном. Я его слегка пошевелил. Как в классических рассказах, из ведра выскочил огромный налим. Стремительно уплыл к берегу, буквально ткнулся в него. Понял, что перепутал направление, и стрелой пронёсся мимо меня на глубину. В другой раз, плавая с маской, я нашёл под водой застрявшую на камнях сеть. Не знаю, у кого унесло её. Сеть оказалась не совсем рыболовной. Зелёная, с мелкой ячеёй, толстой ниткой. Всего скорее, это было крыло от курмы [13], по которому рыба шла в морду [14]. Но для меня в то время это было великой находкой.