TRANSHUMANISM INC. (Трансгуманизм Inc.) (Трансгуманизм)

Самые дорогие гостевые очки, конечно, работали так же, как самые дешевые социальные: стоило их надеть, и имплант купировал зрительный кортекс, убирая периферийное зрение. Картинка в линзах перекрывала все поле восприятия и становилась окончательной реальностью: не просто окна в новый мир, а еще и шоры от старого. Ну а с окнами всегда возникает два вопроса – куда они выходят и как при этом выглядят. Стекла теперь что надо. А вот насчет того, куда они выходят…
Очки сами подключились к кукухе, узнали Маню и показали ей приветствие, – гирлянда рассыпающихся в фейерверк цветов нарисовала в небе ее денежное имя. Но связаться с баночным миром по собственной инициативе оказалось невозможно. Во всяком случае, пока. Кукуха показывала только один доступный линк. В справке было сказано, что это ее новый коуч-психотерапевт с третьего таера. Коуча оплачивала «TRANSHUMANISM INC.»
Кукухосанитар, как говорили в лицее. Или кукухотерапевт. Их так называли потому, что лечили они не столько голову, сколько нестыковки и проблемы, возникающие в сложном комплексе «голова-кукуха-имплант». Сложности чаще всего решались обновлением прошивок. С головой, когда кукуха и имплант нормально работали, проблемы бывали редко. Крыше довольно трудно было сместиться в непредусмотренном направлении.
Маня избегала кукухотерапевтов. Все знали, что с ними лучше не связываться, поскольку они тоже люди, хотят выжить в сложное время, и не просто выжить, а выжить хорошо – и сразу найдут у любого кучу дорогостоящих расстройств, синдромов и болезней. Не зря слова «врач» и «врать» так похожи.
Но ее кукухотерапевт был баночником, а они не врали. Они брали много денег именно за то, что не врут.
На такого специалиста у Мани и ее мамы просто не было средств. В папин брачный контракт подобное не входило. Баночных кукухосанитаров с первого таера могли себе позволить только некоторые комики и крэперы, и про это всегда подробно рассказывали в новостях, показывая фрагменты терапевтических сессий – утомленная и фрустрированная звезда лежит в кресле-реклайнере и глядит в свои смарт-очки или на невидимый зрителю экран.
– Сессия с баночным кукухером, – уважительно пояснял журналист.
А ее кукухотерапевт был аж с третьего таера. Даже папа жил этажом ниже. Таких санитаров больше не было ни у кого. Хвастаться было бесполезно – никто все равно не поверит. Но Маня, конечно, и не собиралась никому раскрывать свой секрет.
В общем, надо было ждать звонков с той стороны. Но очки работали.
Когда папа пришел к маме с очередным семейным визитом, Маня неожиданно для себя сделала хитрую вещь – просто на интуиции. Она подключила новые очки к кукухе и настроилась сперва на висящего в маминой комнате клопа-подглядывателя, потом выбрала в меню-распускалочке позицию «AUX search», затем «renew permissions» (там все было на вражеском языке) – и наугад затыкала по всплывшим кнопкам.
После одного из тычков баночная трансляция на маму сама закоммутировалась на ее очки. И тогда впервые в жизни она увидела, как выглядит папина встреча с мамой для них самих.
Папа был одет в рваный клюквенный камзол и несвежий белый парик с короткими буклями. Он был запущенно-красив (Маня примерно так представляла себе Моцарта). Мама была моложе и привлекательнее, чем в жизни. Но общались они в странном месте – в увешанном зеркалами стойле на конюшне. Рядом переступала тонкими ногами нервная белая кобыла, косящаяся на свои множественные отражения.
Маня смотрела не на то, чем занимаются родители, а на папин камзол и парик, и силилась понять смысл такого наряда. Как папа одет? Дорого и престижно? Дешево с вывертом? Убого? Почему-то ее мучили серьезные сомнения. У нее было неприятное чувство, что папа конюх.
Маня отключилась от клопа и погрузилась в тревожные раздумья. Может быть, он проиграл на бирже и… Да нет, чушь какая. Даже если папа наряжался у себя на втором таере конюхом, это ведь не значило, что он действительно конюх. Там никаких лошадей нет, только мозги в банках…
Словно почувствовав ее мысли, через пару часов отец позвонил. И сам подключился к гостевым очкам.
 
Он был в том же клюквенном камзоле и косо надетом грязном парике: сидел на каменной скамейке в парке среди кустов, остриженных пирамидами и шарами, и подливал себе вина из стеклянного графина в граненый стакан. Небритый, вечно молодой, пьяный…
Но какой-то малобюджетный, что ли… Может, он там слуга?
На Маню нахлынули прежние сомнения. Папа засмеялся и погрозил Мане пальцем.
– А ты шустрая девчонка! Прямо подметки рвешь на ходу.
Маня поняла – он знает, что она подглядывала. Но папа, похоже, не собирался ее ругать.
– Запомни, Маня, когда ты смотришь на банкира, твоя кукуха может давать сбои.
– Почему?
– Потому, – сказал папа, – что у баночников нет прикрепленных QQ-кодов. Во всяком случае, таких, как у вас. Но это поправимо…
Он поднял руку и щелкнул пальцами. И тут же что-то произошло со всем вокруг.
Кусты, лавки, круглый каменный столик с графином и сам папа не изменились совершенно. Но Маня поняла, что никогда раньше не видела настолько прекрасного и ухоженного парка. Такие могли быть разве что у королей и аристократов.
Один из этих аристократов, холеный баловень судьбы, несомненный хозяин жизни, всем своим видом излучающий презрение к условностям и понятиям нижних каст, сидел на лавке и с улыбкой на нее глядел. Маня ощутила острую зависть к чужому статусу – и надежду, что если она все будет делать правильно, то к концу своего пути сможет хоть чуточку приблизиться к волшебному счастливому миру, на который ей позволили глянуть краешком глаза.
– Так лучше? – спросил папа.
Маня кивнула.
– Я рад, что наконец понравился твоему импланту. Я что хотел сказать… будь готова, девочка. Скоро к тебе подключится Прекрасный.
Маня ощутила страх.
– И что будет?
Папа пожал плечами.
– Откуда же знать. Но помни, пожалуйста, что благополучие нашего древнего рода зависит не только от меня. Теперь оно зависит и от тебя.
Маня так и не поняла, шутит он или нет.
Кукуха тоже.
* * *
Точного момента, когда Прекрасный подключился к импланту, Маня не засекла. Не было никаких ясных свидетельств, что сквозь ее глаза на мир смотрит кто-то другой. Но она стала чувствовать, что ее вкусы и пристрастия заметным образом меняются.
Сначала она сбрила рыжий квадратик «адольфыча» на лобке. Отчего-то стало противно на него глядеть. Тараканьи смеются усища, и сверкают его голенища. Действительно тараканьи – не по форме, конечно, а по цвету. А голенища появятся, если залезть в вокепедию и вспомнить, кем этот «адольфыч» был. Фу. И почему такое в тренде?
С «адольфычем» было просто – вжик, и победа.
С остальным оказалось сложнее.
Маня никогда не любила пастилу и зефир. А теперь вдруг стала есть их в огромных количествах, одновременно укоряя и позоря себя за такое недальновидное поведение.
Она не могла контролировать эту зефирную страсть. Каждый раз, когда она видела синий или розовый глянец упаковки (в столовой, в механическом вендоре лицейского коридора или просто на экране), ей казалось, что это и есть заветное мерцание ее юного счастья, и самое главное в жизни – это не пройти мимо. Скоро она перестала бороться.
Сперва Маня боялась, что начнет толстеть и Гольденштерн потеряет к ней интерес. Но у нее сохранился контроль за остальными вкусовыми пристрастиями. До этого ее позорной тайной были кокосовые чипсы в шоколаде – она поглощала их в серьезных объемах. Но когда в ее жизнь ворвался зефир, выяснилось, что свою малую кокосовую страсть она все же в силах преодолеть.
 
Посчитав примерно карбогидраты и калории, она чуть успокоилась. Выходила не такая уж большая разница. А если подрезать макарошки за обедом… тут нужно считать, но есть шанс, что все сойдется правильно и можно будет не толстеть.
Эта внутренняя битва шла долго и мучительно – и дала Мане первый повод связаться с кукухотерапевтом, чей номер был прописан в ее очках.