Ковчег для Кареглазки (СИ)
Меня ждало разочарование и ломка стереотипов.
Когда я по-шпионски пробрался к Зойкиному дому, Лена наотрез отказалась со мной говорить. Я уже и камешки в окна бросал, и нарисовал мелом перед окном огромное сердце, пораженное стрелой (пришлось стереть в течение пяти минут), и отправил посыльным Цербера с коробкой собственноручно приготовленных леденцов «петушков». Я даже спел серенаду под спальней (справедливости ради, это была больше трагическая пантомима). И все это — в условиях невероятной скрытности и анонимности — я исчезал в больших сиреневых кустах сразу, как только слышал чьи-то шаги на тропе.
Немного полегчало, когда я узнал от Бергман, вышедшей прогнать меня от дома в который раз, что Андреич утром застрелил двух солдат — и сержанта Кузьму в том числе. Не знаю, что ему сделал сержант, но я глупо надеялся, что его гибель является плюсом. Возможно, Кузьма и не успел рассказать Горину, как я сбежал? И тогда полковник пребывает в уверенности, что я лежу где-нибудь в лесу за Стеной — остывший и начавший кормить червей?
Конечно, это был самообман и я, на самом деле, понимал, что Горин в запое — еще страшнее Горина трезвого. Его мимолетная забывчивость в моем отношении должна была быть использована для побега, а я все еще здесь — обхаживаю самочку. Далась она мне! Но и без нее я не мог. Я чувствовал, что если сбегу сам, то буду долго считать это величайшей ошибкой в жизни. Ну, кроме гибели мамы и предательства Ники. Хотя это не в счет, это совершенно другая тема.
Не в состоянии достучаться до Кареглазки, я использовал запрещенный прием. Ну, как запрещенный? На самом деле, я давно решил, что запрещенных приемов не существует. Есть те, которые вызывают субъективный восторг у людей, и есть такие, которые пугают и отвращают. Я применил последнее — но так, чтоб никто не понял.
****
В очередной раз спрятавшись в кустах от случайного прохожего, я случайно наступил на Церберову лапу. Он взвизгнул, и я брезгливо погладил его. И тут меня осенило. Взяв булыжник, лежавший рядом, я изо всех сил врезал им по лапе. Пес взвыл от боли и перепугано отскочил.
— Тсс, тссс… — успокаивающе позвал я. — Иди сюда!
Цербер не желал подходить, рычал, и тогда я сам приблизился — он недоверчиво поглядывал, и едва удержался, чтоб не сбежать. Я погладил его, утешил и обвязал травмированную лапу тряпкой, которую всегда носил на всякий случай, ну знаете — руки вытереть, сопли и прочее. Затем я взлохматил волосы, словно был не в себе, схватил псину и побежал к домику Бергман.
— Зоя, открой! ОТКРОЙТЕ! Цербер поранился! Изверги, помогите животному!
В приоткрывшуюся дверь выглянули Бергман и маленькая Милана — она держала во рту мой «петушок», но от ужаса выронила леденец.
— Мамочка, что с Пусей? Ему больно!
В одном из окон мелькнуло потрясенное личико Кареглазки, под напором Миланы дверь отворилась шире, и пес скрылся в доме. Напоследок Цербер обернулся, и злобно зарычал на меня. Дверь захлопнулась.
— А я? Вы как-то хреново шутите. Это моя собака, между прочим! — возмутился я, но за углом послышались шаги, и я едва успел нырнуть за шиповник у крыльца. Ободрался нехило.
Уже через пару минут я вернулся к двери, стуча и взывая к порядочности обитателей, а в ответ раздавалось лишь рычание Цербера в прихожей — то ли ему не нравилось оказание первой помощи, то ли он демонстрировал мне свою обиду. Глупая скотина!
Затем дверь открылась и там показалась Елена Ивановна.
— Ты самый мерзкий человек, которого я встречала! — заявила она. — Ты думаешь, никто не поймет, что ты ударил собаку камнем?!
Я бросился к ней, но она захлопнула дверь перед моим носом. Я прокричал вслед — типа, она не права, и она все не так поняла. Про себя же подумал, что опростоволосился. Я забыл, что хоть Лена и не является медиком в привычном понимании слова, но после Вспышки ей приходилось сталкиваться с разными случаями ранений. И она раскусила меня, как белка фундук.
****
Гермес-Афродита отложила помаду, брасматик и тени.
— Как тебе? — спросила она у Томаса.
— Отлично! — африканец отреагировал поднятым большим пальцем. — Ты очень красивая.
Бывший оперативник Синдиката благодарно кивнул, он очень старался стать неотразимой красоткой, что было трудно — он красился второй раз в жизни. Но талантливый человек, видимо, действительно талантлив во всем — несмотря на имеющиеся дефекты.
По сути, Дита прятала язвочки: на подбородке… и на виске — там, где когда-то ударилась. Хотя гнойники теперь были везде, умножаясь на хрупком девичьем теле со скоростью лесного пожара. Да, постепенно безобразность все более распространялась — выражаясь уже не только в прогрессирующем разложении, но и во внутренней ущербности. И душевное уродство было наиболее болезненным. Неестественность существования мужчины в женском теле. Безумные галлюцинации. Нечто чужое, упорно проникающее внутрь. Урод… да, он урод — просто монстр.
Это невыносимо. С этим нужно было что-то делать. НО ЧТО?! Она не могла этого терпеть. Как же это победить?! И в то же время — она была настолько завалена другими насущными заботами и перипетиями, что и гниение, и соблазнительное женское тело, и вынужденный секс с выродком пока что были наименьшим злом. Совсем пустяковые проблемы… К тому же — нельзя не признать — секс оказался значительно лучше, чем он ожидал. В отличие от вагинального расширителя, это не было насилием над самой собой, уничижением и признаком сломленности. Наоборот.
Это было удивительное ощущение чужого присутствия внутри себя. Не духовное — нет. Физическое. Осязаемый апофеоз возбуждения, внедренный в организм, и имеющий размер, вкус, запах. Пульсирующий и живой, заполняющий пустоты и дающий жизни смысл. Хотя было какое-то ощущение мерзости и отвращения, как будто он поучаствовал в оргии содомитов — но ему это понравилось. По животному, извращенно. Все-таки верно говорится в Библии, что женщина — источник греха, и по природе своей похотлива…
В коридоре раздались шаги, и в палату ворвался Крез. Виновник кастрации Гермеса и гибели его брата Сергея. Буревестник — как стало ясно еще ночью.
— Дерьмо! — выругался старейшина, пристроившись у шкафа и тяжело дыша. — А теперь вы немедленно расскажете, что происходит. Что вы творите? Зачем убили Антонова? У вас нет полномочий работать здесь!
Афродита взглянула на него с плохо скрываемой ненавистью.
— А как ты сам думаешь? Зачем мы здесь?
— Я не собираюсь угадывать! Я — приор, и вы сейчас же все расскажете. И уберетесь нахрен! — его трясло от ярости.
Брюнетка многозначительно посмотрела на Томаса и встала, смывая в умывальнике руки, испачканные в косметике.
— Мы пришли кое за чем.
— Идиоты, вы хотите все испортить? Ковчега здесь нет, — Крез немного отдышался от быстрого подъема по ступенькам.
— Мы уже поняли, — Афродита невозмутимо вытирала руки, мимолетно взглянув на черную сумку, в которой находилось содержимое кейса.
— Так что за тупость? Кто вас прислал? — не унимался Буревестник. — Хватит здесь гадить! Убирайтесь!
— Нас прислал Тринадцатый, поэтому пока что мы останемся. Тем более, что мы пришли не только за Ковчегом, — сообщила девушка, подойдя к капельнице.
Она набросила Крезу на шею пластиковый шнур от капельницы, и стала душить. Томас схватил подушку, и тоже пытался перекрыть воздух ученому. Но Буревестник, несмотря на почтенный возраст, оказался довольно крепким. Они несколько минут барахтались на полу, пока старик вдруг не продемонстрировал открывшееся второе дыхание — с удивительной ловкостью он освободился от удавки и разбил голову негра ударом о стену. Тяжело дыша, они встали напротив друг друга, как вздыбленные мартовские кошки. Глаза приора горели ядовитым изумрудным светом.
— ВНЕМЛИ ГЛАСУ ЕГО, Афродита! Здесь — АБРАКС, твой Суровый Бог и Добрый Господин — который сотворил тебя такой, как ты есть. Ты нужна ему, невеста! ОСТАНОВИСЬ! — заговорил Буревестник ровным голосом. — Желание мести погубит твою немощную душу…