Бедный Павел. Часть 2 (СИ)

Место выбрали неслучайно. Болотов считал, что в этих краях был слишком холодный климат для пшеницы, и выгодное земледелие было возможно только при выращивании картофеля, кормов и садов. Я не сомневался в его выводах. Населения вокруг было достаточно, и откорм бычков мог стать вполне нормальным заработком для местных крестьян. Консервы отсюда по Тверце и по государевой дороге могли спокойно перевозиться по всей стране.
Салотопный заводик был экспериментальным производством для обеспечения сырьём мыловаренной промышленности, которая быстро росла. Наше мыло было хорошего качества для России и успешно продавалось среди горожан, однако оно было слишком дорого для повседневного потребления крестьян. Мои мыловары были готовы расширять и удешевлять производство, но пока препятствием служило именно отсутствие постоянных поставок жиров.
Растительных масел у нас было всё ещё недостаточно, а качество сала, что топили кустари, было нестабильно, да и жуткий запах требовалось убрать подальше. Был человек, который смог организовать процесс и тащить этот воз. Тимофей Мыльников, сын и наследник Варфоломея Мыльникова, что когда-то стал моим компаньоном в мыловарении, оказался фанатиком парфюмерного производства. Обучившись за границей, он вернулся с кучей новых идей. Его товарищ по учёбе, тоже Тимофей, но Блинов, составил ему пару, и они достигли многого.
Уже два года наше мыло продавалось за границей. А авантюризм Симона Лейбовича дал мощнейший толчок популярности их товара. Лейбович, а точнее, уже барон фон Штейнбург из Брауншвейга, смог устроить демонстрацию русского мыла в Париже и сравнение новых сортов с французскими. Всё было организовано как издевательство над нашим товаром. Для этого собрался весь бомонд государства, во главе с королём и королевой. Как же — какие-то дикари смеют конкурировать с безупречным марсельским мылом!
Знатоки сего галантного продукта раскрывали упаковки, ощущали аромат мыла, оценивали его мягкость для кожи и тому подобное. Однако, после оглашения результата, который был ожидаем и предсказуем — безоговорочная победа Франции, на сцену вышел известнейший парижский нотариус, мэтр Бевье. Он уверенно сообщил зрителям, что в его присутствии, непосредственно перед демонстрацией было произведена подмена упаковки, таким образом, все многочисленные судьи конкурса безусловно признали русское мыло много лучшим, чем все европейские сорта.
Скандал был огромный и барона Штейнбурга спас только весёлый нрав королевской четы, которая признала успех розыгрыша, и Симон всего лишь был выслан из Франции. Чуть позже был издан запрет на ввоз в королевство нашего мыла, что послужило для него ещё большей рекламой. А когда половину дела Штейнбурга, который уже открыл во Франции множество салонов по продаже русских товаров, купил граф де Водрёй, игравший одну из первых скрипок в окружении Марии-Антуанетты, популярность нашего мыла взлетела до небес. Даже в Версале местные болтуны и иностранные дипломаты открыто судачили о том, что Король Людовик и Королева Мария-Антуанетта используют только русское мыло, которое тайно привозят им прямо от двора Екатерины II.
Сколько это стоило Лейбовичу, я судить не брался. Но продажи нашего мыла в Европу ограничивались пока только его недостаточным производством, причём именно из-за отсутствия качественного жира в нужном количестве. Нехватка и цена сырья также мешали нам выпускать дешёвые сорта, которые были бы доступны и крестьянам. Для решения этой проблемы два Тимофея и предложили организовать специальную мануфактуру по изготовлению животных жиров из отходов консервного производства.
Инициатива шла снизу, и это было прекрасно. Я никогда бы не смог организовать систему мелких производств, которые и дают на выходе промышленность. Наверное, каким-то одним делом я бы смог заняться, но те многочисленные отрасли, что нам нужны, одному мне были не по зубам. И огромное облегчения приносило появление таких Мыльниковых, Мясных, Цильхов…
Завод решили строить почти посередине между центрами производства мыла в стране. Мыльниковский завод был в Петербурге, но в целом мыльных мануфактур уже было полтора десятка — в основном в двух столицах. К большинству из них Императорский приказ не имел отношения — мыловаренная промышленность стремительно росла уже сама. Оборудование на заводе было экспериментальное, к нему приложила руку половина учёных России.
 
Я надеялся их первых уст узнать, как работает завод. Ко мне бежал Блинов, яростно жестикулируя.
— Ваше Высочество! Ваше Высочество!
— Тимофей Ильич! Добрый день! Что случилось! — улыбаясь, крикнул я ему в ответ.
— Всё получилось! Прекрасный бычачий жир выходит! Идеальный — белый, нежный, без запаха и вкуса! Тимошка счастлив будет!
— А качество постоянно?
— Именно так. Ваше Величество! Третий день делаем — он совершенно одинаков!
— Что же, поздравляю! Покажете свой заводик-то?
— Конечно! Однако вонь тут первостатейная…
— Ничего, душа моя, надеюсь, шарф пропитанный духами поможет!
Да, производство в XVIII века — чистый ужас. Полумрак, освещаемый огнями очагов под котлами, дикая вонь, которую не останавливал даже благоуханный шарф, жара посреди зимы, грязь… Но результат был — теперь цены на жир упадут, мыло будет дешевле, да и свечи тоже обесценятся — в них используется тот же материал. Посмотрим, если всё будет работать без сбоев, то такой же завод построим и в Передельцах.
Вторым местом, что я посетил в Медном был консервный завод. Здесь тоже проводился эксперимент, который мог изменить многое. Уральский промышленник Иван Осокин прислал образцы новых консервных банок. Ему, кажется, удалось решить вопрос с прокатом и лужением железа. Это был итоговый опыт, который должен подтвердить или опровергнуть данные уральцев.
Кузьма Шиллинг — начальник новой мануфактуры, встретил меня, хитро улыбаясь в роскошную бороду.
— Ну? Что скрываешь, Кузьма Петрович?
— Успех. Но это пока! Я хотел бы настоять, чтобы консервы пролежали в новом горшке год — не меньше! Возможны процессы, которые нарушат сохранность, Ваше Высочество!
— Но пока?
— Пока я подвергал банки различным воздействиям и пробовал их удобство в производстве — нет!
— Что не так-то?
— Да, те, что дешевле не очень стойкие — ржавеют, а если брать те, что получше, то глина пока дешевле выходит.
— Сильно дешевле?
— Раза в два, Ваше Высочество!
— Ох, печально…
— Но, однако, как мне кажется — пойдёт этот металл на кухни войсковые, как Вы задумывали. Я тут попробовал, вроде неплохо получается!
— Спасибо, Кузьма Петрович! Уже хорошо! Обрадовал.
Не обошёл я вниманием и кожевенное производство. Выделанная кожа у нас в стране исторически была весьма неплоха, но её было маловато для растущего спроса, особенно в армии и флоте. Так что кожевенный завод тоже был экспериментом по механизации хотя бы части процессов. В Передельцах мы решили завести лабораторию по исследованию реактивов для дубления и обработки кожи, а первый завод открыть в Медном. Что же, даже на нынешнем уровне технологии кожи выходи́ли неплохие как для изготовления сапог, так и различных ремней.
Я выехал из Медного уже в более хорошем настроении, чем то, в котором отправился из Петербурга. Нервничал я, хотя даже от себя это скрывал. А то, что я начал волноваться по пустякам — уже минус. Ну, не получилось бы с говяжьим салом, ну не вышло бы у Осокина — никто бы не умер. Начали бы искать ошибку, нашли, исправили. А я вот нервничал… Ой нет — с Прасковьей надо что-то решать. Не могу я так. Уж лучше никак, чем так…
 
⁂ ⁂ ⁂
— Ваша милость желает кофе? — слуга вежливо наклонился к сидящему за маленьким столиком Лобову.
— Да, будьте любезны! И пирожное a la Prince noir [87]. — Алексей редко заходил в Чёрный принц, как назывались салоны де Водрёя, по крайней мере, в Страсбурге. Пока был в Париже, захаживал, а теперь… Ну что ему делать здесь? Пить кофе, или вспоминать вкус сбитня и кваса? Покупать фарфор, стекло, мыло и тому подобное? Или приобретать консервы? Он располагает достаточными средствами, чтобы питаться в трактирах. А баловство ему ни к чему — надо заниматься наукой и изучать чужие умения.