Оператор моего настроения (СИ)
— Клей, я хочу концерт.
— Че?
— Я хочу устроить концерт.
— Валяй. Я-то тут при чем?
— При том, что это твоя часть, братка. Не забыл? — вытащив одну сигарету, Фил подтолкнул пачку ко мне и бросил, смотря в сторону сцены. — Мы договаривались, что все делаем втроём. Я за текста, Мистик за музло, ты за пиар и продвижение. Так?
— Ну.
— Батя мне тут одну бумажку забавную показывал, говорит, что можем собрать "Олимп". Я хочу попробовать здесь, а потом уже замахиваться на что-то большее.
— И чё?
— Хуй через плечо! Мы с Мистиком перетерли и решили, что либо продолжаем втроём, либо разбегаемся, если ты сливаешься. У него диджейство, у меня клуб. Права на записи продаем "Груверсам", пилим бабло на троих и дальше каждый за себя.
- Э-э-э! Стопэ! Какое завязываем? Филыч, ты че укурился или ебу дать решил? Ты адекват, вообще?
— Клей, я-то как раз очень в адеквате. Настолько в адеквате, что сейчас тебе одну вещь скажу и обещаю, ты за это меня возненавидишь, — усмехнувшись, он наклонился над столом и процедил сквозь зубы. — Лизе на хер не сдался алкаш. Она тебя трезвого отшила, а такого не то, что слушать, на порог не пустит. Хочешь, чтобы тебя мужиком считали, тогда поступай, как мужик, а не сопливая тряпка. Вы меня бухого к Ангелу приперли, ее сюда привезли, когда я слюни распустил. Хочешь повторить мой опыт? Валяй. Только учти, что Лиза сюда не поедет и возиться с тобой не будет. Потому что ты для нее малолетка, а не мужик.
— Филыч, лучше заглохни! — прорычал я, сатанея от злости.
— Нет, братишка. Я тебе больше скажу. Пока ты тут заливаешься, Боря ее пашет по полной во всех позах.
— Сука!
Подскочив на ноги, я отхватил очередную плюху и замотал головой, пытаясь удержать равновесие, а Фил медленно провел костяшками по скатерти и бросил на стол мой ежедневник:
— Сам решай, Макс. Хочешь бухать, бухай. Дело твое, но тогда мы с Мистиком сворачиваем лавочку. Гуря, пошли.
Двое суток я оклемывался на диванчике в студии, отпиваясь водой и кофе. Каждый раз, как в голове щелкала предательская мысль спуститься в бар и хлопнуть пару стопочек, наплевав на все, я представлял себе картинку, где Боречка с упоением трахает Елю, а она смотрит не на него, а на меня, прямо в глаза, и стонет, стонет, стонет. В эти моменты меня переклинивало, и Мистик линял подальше, чтобы не огрести. Адовая сцена прочищала мозги похлеще любых таблеток и капельниц. На третий день поднялся в квартиру Фила с ежедневником и кивнул в ответ на прозвучавший вопрос:
— Все норм, братишка?
Хлопнул меня по плечу и зло процедил:
— Тут один уебан Ангела телкой назвал. Хочешь прокатиться?
— Не вопрос, братка. Только я за руль не сяду. Руки трясутся.
— О'кей. Мистика в водятлы запишем. Заодно и на стрёме постоит.
Патрик, парковка за универом, компания каких-то отморозков у полусгнившего Жигуля.
— Бессмертный кто? — спрашиваю, доставая зажигалки из кармана.
— Вон тот, в красном пуховике, — кивнул на одного парня Фил, хрустнув костяшками. — Он мой. Остальных гасим, если не просекут. Мистик, посиди, мы прогуляемся.
— Э, вы охерели без меня?
— Я сказал, посиди. Как мочим, Клей?
— Ты к своему сразу, я справа.
— О'кей. Погнали.
Снег под подошвами скрипит громче, чем хотелось бы, но нам по бую. Мистик все же выпрыгивает из машины и пристраивается слева от Фила.
— Как в старые добрые, — усмехнулся он, а потом громко свистнул, привлекая внимание парней. — Эй, гоблины. За базар отвечать будем?
9
Ли
Безумная неделя в целом и пятница особенно. Совершенно сумасшедшая по загруженности для всех ветеринаров, работающих в клинике, и меня в том числе. Но там, где остальные уже закончили прием и отправились по домам, я иду на склад проверить остатки лекарств и сверить их со списком — в понедельник приедет проверка и очень не хочется начинать неделю с неприятных сюрпризов. За пару отсутствующих ампул проверяющие могут с лёгкостью высушить мозг и пригрозить отзывом лицензии.
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — пробегаю пальцем по торцам коробочек с витаминными комплексами, каждую открываю, чтобы проверить наличие в них блистеров, и только потом ставлю галочку в листе.
Последний шкаф. Десять полок с ровными рядами упаковок, а в глазах уже рябит. Глоток давно остывшего кофе из стаканчика и снова пальцы скользят по торцам, открывают, пересчитывают, рисуют галочки.
— Елизавета Павловна, вы ещё тут?
— Угу. Заканчиваю уже, — киваю новенькой девочке, Алине, взятой на полставки. — Ты иди, я закрою сама.
— Там… — мнется у дверей, виновато отводя глаза в сторону.
— Что?
— Там с кошкой пришли, Елизавета Павловна. Я сказала, что мы уже не принимаем, а он двери закрыть не дал и не уходит ни в какую. Сел в приемной и сказал, что будет ждать, сколько нужно. А кошка такая, что сердце кровью обливается.
— Господи… — тру виски, смотрю на без вины виноватую Алину, и киваю. — Молодец, что впустила. Ничего страшного не случилось. Досчитаешь за меня?
— Да-да, конечно.
— Только, пожалуйста, каждую упаковку открой и проверь.
— Я все сделаю, Елизавета Павловна, не переживайте.
С мыслью, что этот день никогда не закончится, иду по коридору к стойке приемного отделения и ещё на повороте слышу жалобное мяуканье, от которого сердце рвется на части, и следом успокаивающий, тихий неразборчивый шепот, проникающий куда-то глубоко в душу. Ноги отказываются сделать шаг, когда в поле зрения появляется знакомый до боли плащ, сброшенный на подлокотник дивана, и его обладатель, ссутулившийся над кошкой, лежащей на коленях в толстовке-гнездышке.
— Сейчас тебе помогут. Ш-ш-ш…
Глупый мальчишка, что же ты со мной делаешь? Почему никак не отпустишь? Выдохнув, пытаясь успокоиться, подхожу ближе и снова замираю, увидев его осунувшееся лицо и краснющие, лихорадочно блестящие глаза. Сердце пропускает удар от взгляда, на мгновение поднявшегося на звук моих шагов, и взвывает от глухого, убитого голоса:
— Елизавета Павловна, посмотрите ее, пожалуйста. Я заплачу сколько скажете.
А-а-а!!! Нет! Зачем ты так со мной? Зачем делаешь так больно? Почему не можешь просто попросить, а бьешь наотмашь? Горло сводит, будто его сдавили тисками, и оно не слушается, не даёт нормально что-то сказать.
— Посиди здесь, Максим.
Надеваю перчатки, осторожно поднимаю запаршивленную бродяжку и ухожу с ней в кабинет, чтобы там, за закрытой дверью, осмотреть кошку и дать себе разреветься без свидетелей. Слезы текут по щекам, я никак не могу сконцентрироваться на том, что делаю, и лишь появление Алины, пришедшей на помощь, выцарапывает меня обратно и заставляет взять себя в руки. Девочка тихонько всхлипывает, делая пометки в карточке, и ревёт в голос, когда кот жалобно мяукает на мое прикосновение к его задним лапам.
— Алина, вытри сопли! — рычу на нее, хотя сама держусь из каких-то последних сил и едва успеваю смаргивать стоящие в глазах слезы.
Не лучший показатель примера и профессионализма, но в одиночку мне не справиться. Ввожу коту — хоть и кастрированному, но все же коту, — обезболивающее, несём его в рентген-кабинет, где требую у ревущей девочки отвечать на вопросы, что нужно делать, если у животного перебиты лапы и какие бывают виды переломов. Дальше заставляю подойти и помогать уже делом, а не сдавленным воем из-за спины.
— Держи. Держи, кому говорю! Не бойся, он тебя не укусит. Умница. Запоминай, как я накладываю повязку. Видишь? Вот так фиксируешь, но не перетуживаешь. Алина! Давай я с этим закончу, а ты самостоятельно промоешь котику уши и глаз? Не бойся, я подскажу. Умница. Все правильно делаешь. Не торопись. Молодец.