Оператор моего настроения (СИ)
На пороге комнаты стоят коробки, перешагиваю их, поражаясь количеству чужих вещей у себя дома. Кажется, что моих тут вообще нет, а с полок все исчезают книги, статуэтки, вазочки… Смешно, что даже свои подарки Боря забирает. Тянется к ним, будто ждёт моего протестующего возгласа, но я молчу. Провожаю взглядом бархатные коробочки с украшениями, смотрю на спину давно чужого мне человека и никак не могу понять, что меня с ним удерживало. Любовь? Нет. Была влюбленность в первое время. Уважение? Глупо уважать того, кто не уважает тебя. Секс? Ха! Если бы я захотела, этот аспект решился в разы проще. На меня оборачивались и в двадцать пять, и в двадцать семь, и в тридцать. А в тридцать два, как оказалось, я могу быть желанной для двадцатитрехлетнего мальчишки. Получается, все же инерция. И страх. Что останусь одна, не рожу, не заведу семью. Наслушалась и поверила. Семья с Рокотовым? Семья? Зачем?
— Эту рамочку мне подарила мама, а не ты.
Замирает, достает из-под стекла фотографию на фоне Эйфелевой башни и ставит обратно.
— Лиза, когда у нас все пошло под откос? — поворачивается, убирая снимок во внутренний карман, а мне хочется рассмеяться Рокотову в лицо.
Даже сейчас на нем нет намека на щетину или переживания. Гладко выбритые щеки, ни одной складочки на пиджаке и брюках — идеальная картинка, за которой скрывается пустота.
— Сколько сахара я кладу в кофе? — спрашиваю и мотаю головой услышав:
— Ложку.
— Половину, Боря. Я не люблю сладкий кофе.
— Но это же мелочь, Лиза!
— Не для меня, — опускаюсь на диван, сдвинув ногой мешающую коробку. Что в ней — не важно, даже не интересно. — Я устала от твоих мелочей. Устала быть слепой и, — усмехаюсь, — удобной. Я хочу быть собой.
— Лиз! Прости. Давай все забудем и начнем с начала? Мы же взрослые люди.
Рокотов опускается на колени, но я мотаю головой. Этот его жест сейчас — фикция, игра, попытка вернуть то, чего не было никогда. И он не вызывает никаких эмоций. Даже капли того, что испытала, когда Макс так же стоял на коленях. С ним — сумасшедшая эйфория и разрывающая душу искренность шепота. С Рокотовым — ноль и звенящая пустота вокруг. И что бы он ни сказал, что бы ни пообещал, в его словах не было и не будет правды.
— Уходи, Боря. Забирай свои вещи и уходи. С меня хватит.
— Лиз!? Я обещаю, что все изменится.
— А я не хочу ничего менять. Не хочу! Но ты уже в который раз не можешь и не хочешь услышать меня. Давай разойдемся, как взрослые люди. Без этих ненужных сцен, обещаний и пустых слов. Ты не изменишься, Боря, а я не хочу и устала с этим мириться. Оставь ключи и уходи. Все когда-нибудь кончается. И у нас, слава Богу, закончилось. Ключи, Рокотов, — протягиваю ладонь и жду. Жду, пока он достанет их из кармана, отцепит с колечка и еще раз наобещает того, чего не сможет выполнить даже в следующей жизни. — Ключи! — повторяю жестче и, получив требуемое, выдыхаю с облегчением. Гора, давившая на плечи все это время, наконец, рухнула, и я впервые за последние годы смогла вдохнуть полной грудью.
— Он тебя бросит, Лиза. Сбежит раньше, чем ты осознаешь какую ошибку совершила. Жаль, что не видишь этого и с такой легкостью рушишь наши отношения из-за какого-то минутного увлечения.
— А мне жаль, что ты до сих пор считаешь, что у нас были отношения. Забирай свои коробки и уходи. Сунешься к маме или Максу, пожалеешь. Я тебе не только глаза выцарапаю, глотку перегрызу, если попробуешь к нам лезть. Живи своей жизнью, а мою не трогай. У тебя десять минут на то чтобы собрать оставшиеся вещи и исчезнуть из нее навсегда. Потом вызываю охрану. И поверь мне, я это сделаю без капли сожаления.
Пять минут. В кои-то веки укладывается раньше и все же уходит, бросив напоследок, что я совершаю ошибку. Только почему, закрывая дверь, у меня было ощущение, что ошибкой был исключительно Рокотов и годы с ним, а не Макс? Почему я вытащила из шкафа свой чемодан и стала собирать вещи с такой скоростью, будто каждая секунда промедления отнимает у меня что-то безумно важное? Почему ехала к "ошибке" с улыбкой на губах? Почему вошла в его квартиру, как к себе домой? Почему? Может потому, что кажущаяся одному ошибка, была правильным решением для другой? Тем, которое все время было на виду, но раз за разом отметалось.
— Привет, Пират! — я чешу кота, а он ластится к моим ладоням, спрыгивает с банкетки, трётся о ноги и шипит на звук входящего сообщения.
Рокотов. Не понял, не услышал. Все как всегда. Даже пристрелочное: "Лиз?" неизменно. Но сегодня оно точно станет последним. С меня хватит. Отправляю его номер в черный список и, вспомнив, что так и не сняла блокировку с Макса, переименовываю его запись в контактах со спамера на Максима, убираю галочку игнора и улыбаюсь, увидев всплывающие уведомления о звонках и сообщении.
"Привет, Еля. Я хотел написать, что у Пирата все ок," — читаю, пришибленная болью, которой пропитана каждая буква такого кажущегося беспечным на первый взгляд сообщения. "У кота все хорошо, а у меня нет," — в каждом слове, в каждом предложении. Размазывая по щекам слезы, жму иконку вызова и улыбаюсь услышав перепуганное после второго гудка:
— Еля!? Что-то случилось? Я сейчас подскочу! Ты где? Еля, скажи адрес! Еля!?
— Малыш, я дома. Купи Пирату рыбы, — сама удивляюсь тому, что "Малыш" срывается с языка раньше, чем успеваю подумать о том, как на это отреагирует Максим.
— А!? — паника в его голосе обрывается, и даже не видя лица чувствую расплывающуюся по лицу Макса улыбку. — Хорошо, Еля. Что-нибудь ещё купить? Хочешь какой-нибудь дичи? Может, селёдки или арбуз? Я найду по-любой. Ты только скажи, чего хочет наша малышка.
— Сейчас спрошу, — улыбаюсь, опускаю ладонь на живот и смеюсь бредовости происходящего. Только что ревела и через мгновение задыхаюсь от счастья. Такого простого и настоящего. — Она говорит, что хочет шоколадное мороженое.
— Лады. Сейчас куплю и пригоню.
— Макс, только прошу тебя, без фанатизма! Один стаканчик.
— О'кей, Еля. Буду дома через тридцать минут.
— Хорошо. Мы тебя ждём.
— Люблю тебя, Еля.
Он влетает в квартиру спустя двадцать три минуты. С объемным пакетом в одной руке, замороженным окунем в другой и улыбкой, от которой за спиной вырастают крылья. Смеется, когда я ругаюсь на килограммовое ведро мороженого — кто-то разве сказал про размер стаканчика? Нет. И мнется на два пакетика с лепестками роз.
— Это для ванной, Еля. Че-то подумал и… — жмёт плечами, краснеет, опуская глаза в пол, — как-то так получилось. Не, если ты не хочешь, то выкинем.
— У тебя есть свечи?
— Неа, но мне тетка в цветочном подсказала, и я купил. Там ещё какое-то масло и соль…
— Пойдем?
— Типа вместе?
— Не типа, а вместе, — смеюсь, тяну его за руку и жмурюсь, целуя в губы. — Ты у меня, оказывается, жуткий романтик.
— Есть малеха. Только пацанам не говори, ржать будут.
— Не скажу, Макс. Это будет наша маленькая тайна.
Улыбаюсь танцующим огонькам расставленных свечек, еле слышному потрескиванию их фитилей и плеску воды, когда Макс подцепляет ложкой подтаявшее мороженое и подносит ее к моим губам. То, которое ещё слишком твердое и холодное, мне нельзя — простыну, а превратившееся в жидкость — невкусное, и только промежуточное состояние попадает мне в рот. Я смеюсь, отбираю ложку и отковыриваю большой кусман из центра, протестующе мыча на поднятое вверх ведерко:
— Макс! Укушу!
— Кусай, — подставляет вторую руку и шипит, когда я ее кусаю. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы оценить всю серьезность моих намерений. — Еля!
— Отдай!
— Отдам, если будешь есть с краю. Ай, блин! Еля! — морщится на второй укус, уже более сильный, терпит третий, а после четвертого все же отдает ведерко и улыбается моему довольному возгласу.
Я съедаю еще две ложки, а потом отставляю мороженое на край ванной и откидываюсь на грудь Макса, обнимая себя его руками. Правда приходится упереться ногой в стену, чтобы постоянно не съезжать вниз и не наглотаться воды. Прикосновение к кафелю холодит стопу, но на фоне моего шкалящего счастья — это вынужденное неудобство просто мелочь.