Ловушка для княгини (СИ)
— Настасья, да слышишь ли меня? — как сквозь толщу воды долетели до нее слова мужа.
— Что? — встрепенулась она.
— Хочешь, не поеду? Слово скажи, — и взор горячий, прямо в душу заглядывающий, как желала она совсем недавно, чтобы муж вот так на нее снова посмотрел, оттаял.
Но не только Всеволод, но и Яков маленькими поросячьими глазками прощупывал лицо княгини. «Они не будут ждать весны, сейчас убьют, если приметят, что меж нами с князем есть что-то?» Ладони вспотели.
А ведь Настасья так отчаянно молила у гробницы помощи, клялась, что жизни за любовь не пожалеет, и сама верила в это, а теперь струсила, испугалась наваливающейся угрозы. За окошком зарядил дождь, а так хотелось дождаться зимы, на саночках прокатиться, и чтобы мороз за щеки хватал. Жить хотелось.
— Нет, — почти выкрикнула княгиня. — Ты, княже, поезжай на ловы, — и, увидев, как погас взгляд мужа, торопливо добавила, — там же вепрь.
— Вепрь, вепрь! — довольно закивал Яков, чувствуя победу.
— Ну, вепрь так вепрь, — раздосадовано отозвался Всеволод, поднимаясь. — Вели, пусть лошадей запрягают, — небрежно махнул он тиуну.
Настасья почувствовала, как его досада перетекла и к ней, словно они опять упустили что-то важное.
— Удачных ловов, — пожелала она мужу в спину.
— А Микула мне вина не присылал, — бросил он ей через плечо.
— Какого вина? — не поняла Настасья.
Всеволод резко развернулся, захлопывая оставленную Яковом открытой дверь.
— Борятка, кметь, за тобой волочится, мне об том ведомо, — холодно бросил он. — И вино сам купил, чтобы тебя повидать.
Опять обвинения, и оправдываться бесполезно, уж там ему растолковали, как ворогам надобно было.
— Ну, я же дочь колдуна, чего от меня еще ждать, — ледяным тоном произнесла она, ожидая вспышки гнева.
— Я тебя в том не обвинял! — рявкнул Всеволод. — Да только ты пред ним зарделась и бусы для него нацепила.
«Для тебя я, дурень, все утро наряжалась! — простонало Настасьино сердце. — Да коли тебе не надобно, так я здесь при чем?» Всколыхнулась обида, ну никак с этим дурным не получается равнодушной ходить.
— Пошли ко мне кого, княже, я тебе меч твой передам, — ответила Настасья невпопад, не желая продолжать бессмысленную перепалку.
— А меч у тебя что ли? — буркнул Всеволод. — А я думал у Домогоста обронил.
Настасья поклонилась и пошла к себе, но Всеволод упрямо побрел за ней.
— Сам заберу. И подарки от него принимала, думала, я не знаю? — настырно продолжал он обвинения.
— Какие подарки? — раздраженно бросила Настасья.
— Пряник печатный, — выдал Всеволод.
Настасья резко развернулась, чуть не налетев на следующего по пятам мужа.
— Кто тебе про то сказал? — уперлась она в него взглядом.
— Кому надо, тот и сказал, — упрямо не выдал осведомителя князь.
— А что ж тот «которому надо» не сказал, что я того подарка не принимала, что он мне в окно сам влетел?
— Так выкинула б назад, как благонравной жене положено! — взорвался Всеволод.
— Мне как благонравной жене хлебом разбрасываться не положено, я его девкам своим отдала, чтоб попотчевались. А коли бы и сама съела, так и что? — взбунтовалась Настасья, да так громко, что должно стены задрожали под ее звонким голосом. — Я те не супружница, об том всем ведомо, и отроку этому безусому ведомо, что я у тебя в небрежении, вот он там себе чего и навыдумывал. А к чужой жене и он бы не полез!
Выкрикнув все это опешившему Всеволоду, она залетела в свою ложницу, приподняла подушку, доставая меч.
— Вот, забирай! — протянула вошедшему мужу. — А я домой уезжаю, к отцу. Моему отцу! Всем ты веришь, кроме меня, все у тебя хорошие, одна я ведьма!
— Да не ведьма ты, — растерялся Всеволод от ее напора, — в сердцах бросил, ты мне теперь до смерти припоминать станешь?
— То пусть тебе другие припоминают, к Домогосту сходи, там тебе что надо напомнят, — Настасья с вызовом скрестила руки на груди.
— Чего ты к Домогосту пристала, он-то тут причем? — проворчал Всеволод.
— Сам разбирайся, охрана мне твоя до Черноречья не нужна, сама на торгу найму. А отца не бойся, он на тя не пойдет, женись здесь на ком хочешь, — Настасья заметалась по горнице, хватая и скидывая в короб вещи — зерцало, ларец с бусами, старый повой. — А Иваша без няньки этой, больно доброй, на поправку идет, только няньку ему из другого града сам перевези, здоровее будет. Поезжай на ловы свои, приедешь, а злобной ведьмы уж не будет.
— Ну, чего расходилась? — поймал ее за талию Всеволод.
— Пусти! Там вепрь убегает! — попыталась отпихнуть его Настасья.
— Да ты ж сама меня на ловы спровадила, — возмутился Всеволод, — надоел тебе уж больно.
— Тебе ж туда и хотелось, так и не держу. Чего ты за меня хватаешься? Я девка и себя для мужа блюсти стану!
— Для мужа? — разжал Всеволод объятья, отступая.
— Для мужа, — подпалила «последний мост» Настасья.
— А я не муж?
— Нет.
— И не люб тебе? — моста уж нет, но осталась тоненькая кладочка[1].
Ну и что сказать? Она и сама не знала, ненавидела, это да, а любит ли? Настасья упорно молчала.
— В Черноречь не пущу, и не надейся, — рявкнул Всеволод и вышел, громко хлопнув дверью.
[1] Кладь — небольшой мосток через ручей или речушку.
Глава XVIII. Вышата
«Ну и зачем им меня убивать, не опасна я для них. Не можем мы с Всеволодом ладно беседу вести. А ведь он помириться хотел, мягко стелил, и ревность вначале старался поглубже затолкать, а в меня что бес вселился, такого наговорила… а может и правильно. Да правильно, конечно. Не пустит он меня, да кто его спрашивать станет! Захочу и сбегу, уж найду как. К Боряте он приревновал, как будто я повод давала! Но как эти узнали про пряник?»
Настасья, разгоряченная ссорой, кликнула Маланью с Забелкой.
— Вы пряник съели? — строгим голосом спросила хозяйка.
— Так ты ж сама, светлейшая, нам отдала, — испуганно пискнула Маланья.
— Никого не угощали? — не обратила внимание на ее испуг Настасья.
— Нет, ты ж сказала по-тихому, — вступилась и щупленькая Забела.
— А может кому сказывались?
— Нет, — в голос отозвались обе.
— Побожитесь, — не отступалась княгиня.
Холопки разом упали на колени, крестясь на красный угол. Настасья устало села на ложе, сутуля плечи. «Точно стены видят», — мрачно обвела она ложницу опечаленными очами.
— Княгинюшка, случилось чего? — с сочувствием прошептала Маланья.
— Кто-то князю про пряник сказал, понять не могу кто да как.
— От того он тут шумел? — предположила маленькая челядинка. — Да мы по-тихому за печкой ели, да, честно, никому.
— Да верю, — махнула рукой Настасья. «Надо же хоть кому-то верить».
День потек своим чередом, серый и тоскливый, как и предыдущие, и так бы он и погас, уступая место такой же беспросветной ночи, но от въездных городских ворот прибежал караульный: из Черноречья гости пожаловали, въехать в град просятся.
— Гости? — встрепенулась Настасья, чувствуя, как сладко сжимается сердце.
— Сказывают, боярин Вышата от князя Димитрия Андреича, — выпалил караульный.
— Дядюшка! — взвизгнула от радости Настасья. — Вели, вели немедля впустить!
— Подарки должно из дома привез, — мечтательно поддакнула Маланья.
— Подарки, — засветились глаза и у Прасковьи.
— Весточка от родителей, — улыбнулась Настасья, нетерпеливо бегая вдоль лавок и заглядывая в окна.
Названный дядька Вышата походил на коренастый гриб боровик — приземистый, с мощным торсом, широким лицом в обрамлении густых белых бровей, крупным носом и всклокоченной седой бородищей. Старость наваливалась на Вышату неотвратимым валом, но тертый боярин упирался, не давая окончательно вскочить себе на плечи. Про таких принято говорить — крепкий старик. Руками-лапищами он сгреб Настасью в охапку, расцеловывая в обе щеки.