Я тебе не ровня (СИ)
Вечером у Аринкиных ворот толклись Дёмка с Машкой.
— Иди нето! Что копаешься, как кура в зернах? — Машка притоптывала сапожком, косу теребила, видать не терпелось гулять пойти.
— Рыжая, ты бы не наряжалась, — потешался Демьян. — Бежать-то надо прытко! Упадешь, запону угваздаешь. Бери, что поплоше.
Сам Демка был в обычной рубахе, портах и удобных сапожках. И то верно! Гулянки-то не чинные, так к чему боярский кафтан? Да и Машка проще была.
— Бегу! — Аринка скатилась с крылечка. — Идемте. Я туесок малый прихватила.
Брат с сестрой ажник смехом подавились.
— Дурёха, туда ж не за ягодами ходят.
— А зачем? — хлопала Аринка длинными ресницами, удивлялась.
— Челомкаться по углам, глупая, — Дёмка шапку-то свою на макушку сдвинул, подмигнул залихватски.
Аринка туесок на скамье-то и кинула. Шли бодро, будто чуя веселье. Да на дороге-то не одни были! Со всех подворий молодежь сыпалась, собиралась. Кучками шли, смеялись, аж воздух звенел.
У подворья деда Мартына собрались все, замолкли, будто ждали чего-то.
— Вона, село! — пухлая дочка кожевенного мастера, Мавра, указывала перстом на Воловью горку.
Аринка глянула, да узрела — солнце боком своим коснулось верха горушки низенькой.
— Идем, нето. Токмо тихо давай, а не как в прошлом годе, — скомандовал Демьян, и его послушались.
Двинулись большой толпой к кустам с жимолостью, что росли за забором деда Мартынки. Тихо стали обирать ягоды, шуршали ветвями, да и смех сдерживать трудно стало.
Дед Мартын сидел на скамеечке возле домка своего, щурился слеповато на темнеющее небо. Рядом с ним пес — сивый, старый. Положил башку свою седую на колено хозяина, глаза прикрыл. Дед пса гладил, жалел.
— Ну что, Снетко, пора нето? — взялся рукой узловатой за палку, что припасена была уж с утра. — Пойдем-ка, шуганём ребяток. Пусть себе бегут-радуются. Много ли у них счастья?
Встал тяжко со скамьи, пес тоже поднялся с трудом. И поковыляли оба старика через малый двор к кустам жимолости. Шли медленно, а темнело скоро. Уж у забора, дед Мартын вздохнул глубоко, да как заорал!
— А ну! Пшли отсель, лиходеи-воры! — палкой стуканул гулко по забору-то. — Вот я вас!!
Что тут началось! Крик, хохот на всю округу. Парни засвистали весело! Девчатки завизжали, но не со страху, с радости и как бросились врассыпную. Токмо и слышно.
— Петька, туда гони! Слышь?! Улепётывают!!
— Вань, куды бечь?! За Юлькой али за Настасьей?!
— Еленка! Еленка, к Хромовым скачи! В проулок!!
Аринка поначалу-то растеряхой стояла. Видела токмо, что Наталья метнулась вбок, а за ней припустил борзо Дёмка. Не успела удивиться, как Машка, подобрав подол, резво скаканула в переулок Поедовский, а за ней побежал дюжий Борька Кусаев.
— Ариша, бежим! — горячая рука схватилась за ледяную ее ладошку, окатила пламенем.
Андрей Шумской! Откуда тут? Хоронился?
Думки завихрились, сердечко застрекотало, а все одно, побежала за Андреем-то. Летела, будто крылья выросли! Счастье брызгало во все стороны. Так бы и бежала за ним, рука в руке, хучь куда. Была б нужда, и в пекло бы сиганула. Во как!
Несло их опричь сараев ратника Найденова, через лопухи и кусты. Андрей на бегу руками отводил, чтобы Аринку не хлестали. Вбежали в тупик, где заборы-то сошлись. Андрей остановился, развернулся к Арине и чернючим взглядом ожёг.
— Вот и свиделись. Все прячешься от меня, золотая? Напрасно, — подошел близко, обнял и к себе притянул.
Аринке бы отпихнуть, уйти, а сил-то и не стало. После бега сердце ухало, дыхание сбивалось, а близость Шумского добавляла какого-то радостного страху.
— Ариша, люблю я тебя. Моей стань, — голос Шумского дрогнул суровой нежностью, подарил Арине счастье.
Если и мелькнула мысль о том, что неровня они, то и сгинула в момент. Андрей рукой под косу ее золотую забрался, за шею обнял и на себя смотреть заставил.
— Молчишь опять… Не молчи, Христом Богом прошу. Ведь измучила совсем, согнула подковой. — Шепот жаркий, глаза блескучие, а пуще всего его крепкое тело, что прилепилось-прижалось к ее, Аринкиному, слов сказать не дали никаких. Токмо вздохнула рыжая, будто в последний раз.
Что уж Андрей увидал в глазах ее ясных — неведомо, только разум обронил и целовать стал. Ариша и сомлела. Пала на грудь боярина, руки белые взметнула, обняла за шею и к себе притянула.
Шальной поцелуй едва искры не высекал из обоих. Вот она, любовь-то…
Шумской оторвался от Аринки с трудом, дух перевел, и снова пристал с допросом. Аринка повисла на нем лоскуточком — ноги-то держать перестали. Уж больно горячо и крепко боярин целовал.
— Арина, не ответишь, сим днем к себе отвезу и без всяких разговоров! — а сам ткнулся в ее шею, ожег губами.
Рыжая не столько опомнилась, сколько слова его уразумела. «К себе»… И что дальше-то? Как боярин Сормов и несчастная Павлинка? Ариша обнимала Андрея, чуяла руками плечи крепкие, запах его — будто свежей сосновой стружки и кожаного мятеля — и боялась! Боялась узреть в нем того слабого мужа Павлины, в которого он мог переметнуться. И все из-за нее, Арины.
Если б любила меньше, может и смолчала бы, приняла его, а так…
— Нет, Андрей. — Тот все еще обнимал и целовал, не понял видать, что молвила. — Не надобен ты мне.
Шумской застыл, оторвался от Аринки и в глаза заглянул. Рыжая все увидела разом — любовь, нежность, но и боль, будто она своими руками его по-живому резала.
— Ты что говоришь? Не пойму…
— Не люб. — Вот и сказано слово-то.
— Не люб? — брови его сошлись грозно. — Врешь! Измываешься. Ты в руках моих только что была, думала не пойму ничего? Ведь таяла свечой и меня сжигала. Арина, не люб?!
— Не люб, — а сама дрожит листком осиновым.
Припомнила слова Наталки, науку ее, и вымолвила, едва себя тем не убив.
— Любопытно было, как сарматы-то милуют. Инакий ты, боярин. Не люб, и лицо у тебя резаное, и щеки голые. И поцелуи твои не такие уж и сладкие.
На Шумского смотреть стало страшно, и в светлой ночи видно — ликом почернел, глазами и вовсе озверел. Аринка ждала, что ударит, а он нет… Руки его скользнули с ее тела-то, повисли. Сделал от нее шаг, другой, посмотрел, будто запомнил ее всю и ушел. Тихо. Словно в ночи растворился.
Ариша спиной о забор оперлась, да не устояла на ногах-то, скользнула в траву и взвыла. Если б кто слышал, так сразу понял — выла-то как Мавка, когда подыхала одна у ворот.
От автора:
Жимолость — цветок любви и влюбленных, традиционно он считался символом верности, страсти и удачи у влюбленных пар. Ягода поспевает самой первой — в мае-июне, голубого цвета, съедобна.
Вёдро — теплая ясная сухая погода (не о зимней поре).
Глава 11
Дёмка и Андрей лежали, хоронясь в зарослях. Опричь ратники, и тоже схроном. Все ждали появления ляхов. Место, что выбрал воевода Фрол для засады было так себе, но он голова, ему и решать. С того приятели и расположили воинов своих между рекой и полуразрушенной крепостицей, что когда-то была вотчиной боярина Копцева. Род пресекся, удел передать было некому, земли свободные — ни людей, ни нелюдей. Здесь и паслись ляшские воровские отряды.
Демьян уж почитай пятый день наблюдал Гарма. Шумской за все дни обронил слов десять от силы, ликом был схож со смертью. Муторный, равнодушный и будто неживой. Дёмка-то поначалу лез с вопросами, но Андрей в ответ молчал, только гнул бровь свою чёртову и все.
— Андрюх, дай сухарь чтоль. Уж два дня без горячего варева, пузо сводит с голодухи, — Дёмка подполз ближе к другу.
Шумской полез в подсумок, нащупал там что-то, да и замер. Потом достал не то бусы, не то камни, Дёмка так и не уразумел. Поглядел на них, кулак сжал, видать выкинуть хотел, да передумал. Пхнул обратно, а вместо них вытянул сухарь и отдал.
— Спаси тя Бог, друже. Прям щедрый до усрачки. — Сухарь-то маленький, поломанный.
Андрей никак на подначку не отозвался. Промолчал, только мордой еще суровее стал.