Малахольный экстрасенс. Дилогия (СИ)
— Золотая медаль! — хмыкнул он.
— В институте?
— Красный диплом.
— Вам помогли их получить?
— Нет! — замотал он головой. — Понимаю, о чем вы, Михаил. Блата не было. Не скажу за всех, но учиться мне не помогали. Даже спрашивали строже, чем с других. Знали об отце-еврее.
— Вот! — я поднял кверху палец. — Почему евреи по всему миру составляют значительную часть работников умственного труда? Почему их много среди лауреатов Нобелевской премии, причем, в таких дисциплинах, как химия, физика, медицина, экономика? То есть там, где по блату не проскочишь, нужен конкретный результат? Что вы знаете об истории своего народа?
— Мало, — признался он.
— Ну, так слушайте. 18 век, Российская империя после раздела Польши получает населенные белорусами и евреями земли. Их там жило много. Что такое Россия 18 века? Неграмотные крестьяне, составляющее подавляющее большинство населения. Небольшая прослойка из дворян и купцов, которые ученостью не блистали. Офицеру русской армии для занятия должности требовалось уметь читать и писать — и только. Да и то неграмотные попадались — в основном из бывших солдат. А теперь посмотрим на еврейские кагалы [65]. Все мужчины грамотны поголовно, повторю: все! Еврейского мальчика отдавали в хедер [66] в три года. В три! К шести годам он уже свободно читал и писал, в десять-двенадцать мог толковать Тору [67]. Понятно, что не самое лучшее религиозное образование, но память и умение мыслить оно развивало. В хедере заставляли учить Тору наизусть, тоже самое делают в советских школах в отношении стихов классиков. Для чего? Тренирует память. И вот это продолжалось тысячелетиями, что, в конечном счете, на генетическом уровне закрепило у евреев способность к обучению. Все по Дарвину: выживали в многочисленных гонениях самые умные. Получив возможность получить светское образование, евреи стали обходить в науках сверстников. Это порождало зависть, отсюда «Протоколы сионских мудрецов» и прочая лабуда.
— Михаил, а вы точно не еврей? — спросил Терещенко.
Я захохотал.
— Тоже самое у меня спросил Гальпер, — пояснил, отсмеявшись. — Нет, Семен Яковлевич. У меня, как пел Высоцкий, антисемит на антисемите. Только это не мешает мыслить рационально. Талантливых людей много и среди других народов — русских, в частности. Вспомните Ломоносова и других великих: Лобачевского, Павлова, Пирогова… К сожалению, нас губит отношение к своему дарованию. Я не знаю еврея, который утопил бы свой талант в вине, хотя случаи, возможно, были. Но среди славян это просто ужас. И еще. Свыше полутора сотен евреев стали Героями Советского Союза в Великой Отечественной войне [68]. Четвертое место после русских, украинцев и белорусов, хотя по численности они заметно отставали. Высокий уровень образования позволял евреям воевать в технически сложных войсках, например, авиации. Много их было и среди танкистов. А теперь представьте: идет наступление. Пехотинец может залечь под огнем противника, спрыгнуть в окоп или траншею. У танкистов такой возможности нет — они на виду. По ним палят из пушек, для них устанавливают минные поля. Горели танкисты только так, но дрались. В школе, где я учился, был плакат о Героях Советского Союза танкистах братьях Вайнрубах. Оба воевали отменно. Наши земляки из Борисова, к слову. Двадцать один еврей-летчик стал Героем Советского Союза. Это умение воевать вкупе с отвагой и решительностью характерны для израильской армии. Хрен бы иначе они выжили бы во враждебном окружении. Вы вот знаете, что в войну Судного дня на Голанских высотах сто восемьдесят израильских танков противостояли шестистам сирийским и победили? Лейтенант Цви Грингольд за сутки уничтожил свыше двадцати вражеских машин. Получал ответку: под ним подбили шесть танков. Он пересаживался в исправный — танки в запасе были, не хватало экипажей — и шел в бой. Обгорел, но сбежал из госпиталя, чтобы продолжать сражаться [69]. А теперь скажите: почему я должен относиться к таким людям плохо?
— Вы откуда знаете? — изумился Терещенко. — Про Грингольда?
— Слушал передачу «Голоса Америки», — соскочил я.
— Мне про это Яков рассказал, — сообщил Терещенко. — Он там тоже воевал, только на Синайском полуострове. Удивили вы меня, Михаил. Так знать историю чужого народа!
— Ну, теперь не чужого, — улыбнулся я…
* * *Председатель КГБ открыл дверь в кабинет первого секретаря ЦК КПБ и, переступив порог, закрыл ее за собой.
— Здравствуйте, Ерофей Ефремович! — поздоровался с хозяином.
— И тебе здравствовать, Вениамин Григорьевич! — откликнулся Балобанов. — Проходи, присаживайся [70].
Он встал из-за письменного стола и занял стул за приставным столиком. Председатель КГБ устроился напротив. Положил на стол папку и вопросительно глянул на первого секретаря.
— Приступай! — кивнул Балобанов.
Слушал он внимательно, иногда задавая вопросы. Хмурился. Обстановка в республике со слов председателя КГБ оставалась сложной. Волнения в столице удалось загасить, только недовольство властью не исчезло. В трудовых коллективах ропщут. Нехватка продуктов и других товаров в магазинах, огромные очереди за табаком и водкой. С табаком понятно — в Белоруссии не растет, но проблема выгнать спирта больше? Если нет зерна, то сойдет картошка, уж ее в республике завались. Но Москва требует продолжать антиалкогольную кампанию, будто это убережет СССР от проблем. «Идиоты! — мысленно выругался Балобанов. — Надо дать команду гнать спирт на колхозных заводах. Пусть плеснут в него сока и продают, как настойку. Если снизить крепость ниже сорока градусов, по отчетам пройдет не как водка [71]. Дожили! Выпивку гоним, словно партизаны…»
— Благодарю, Вениамин Григорьевич, — сказал, когда председатель КГБ смолк. — Что-нибудь еще?
— Десять дней назад в Минск приезжал руководитель специальной службы Израиля «Натив» Яков Лившиц. В прошлом офицер-танкист, отличившийся в войне Судного дня. Уроженец Минска.
— Что он здесь забыл? — удивился Балобанов. — И что такое «Натив»?
— Израильское государственное учреждение, созданное для связи с евреями, проживающими за границей. Помогает им в репатриации в Израиль. Лившиц приезжал не по служебным делам. У него сын болел, привозил лечить.
— К нам? Из Израиля?!
— По имеющимся данным с сыном Лившица работал Мурашко.
— Тот самый экстрасенс?
— Он.
— Исцелил?
— Говорят: да.
— Чем болел ребенок? ДЦП?
— Однозначно нет. Пациент прибыл в клинику на своих ногах, правда, выглядел неважно. Но назавтра совершил с отцом экскурсию по Минску, а на следующий день оба сели в самолет и улетели в Москву. Чем болел Лившиц-младший неизвестно, этого в клинике не знают. Только сам Мурашко, да еще главный врач. Последний, к слову, и организовал визит. Он друг детства Лившица-старшего. Есть основания полагать, что у пациента был рак.
— Откуда основания? — прищурился Балобанов.
— В областной клинике существует детское онкологическое отделение. Основные пациенты — дети из районов, пострадавших от аварии на ЧАЭС. Тяжелейшие случаи, Ерофей Ефремович, больно смотреть. Но с недавних пор пациенты отделения стали резко поправляться. Их и раньше хорошо лечили, персонал у Терещенко замечательный, но чтоб все вдруг? Зафиксировано, что в отделение приходил Мурашко, приносил детям сладости и фрукты. После этого процесс и пошел. В результате Министерство здравоохранения предложило облздравотделам направлять детей с онкологией в Минскую областную клинику. Дескать, там успешно лечат.
— Значит, начал с наших, — заметил первый секретарь. — Деньги с родителей берет?