Дело Черного Мага. Том 4 (СИ)

— В безопасности, — пожал плечами Дум и отогнал взмахом руки несколько крыс, прибежавших на запах крови и пота.
Адель больше ничего не спрашивала. Просто сидела в машине и смотрела на взгроможденные друг на друга проржавевшие контейнеры, какие-то старые, раздолбанные, растасканные по частям машины, груды металла, оставленные от бытовой техники и прочие атрибуты заброшенного склада.
— Чудное место, — констатировала Адель.
— Ага, — кивнул Алекс. — я тут, помнится, одну зиму провел… чуть себе член и пальцы не отморозил.
— Держался что ли?
— Ну писать-то мне как-то надо было.
Они замолчали.
Разговор получался так себе.
Видимо к тому же мнению пришли и крысы, усевшиеся где-то на границе влияния воли Алекса. Звери лучше чем люди ощущали исходящую опасность и угрозу. И, может, были немного умнее. Потому что в отличии от смертных, почти никогда не подходили к черным магам ближе, чем на несколько метров.
Может просто знали сколько Алексу известно ритуалов и чар, требующих в качестве энергии суть или кровь живого существа?
Нет, крысами ты демонам, конечно, не призовешь, но вот наслать на кого-нибудь чирейное проклятье, не тратя при этом сотни у.е.м. — вполне.
— Сколько сейчас времени? — спросила девушка.
Алекс не стал говорить, что там может посмотреть на дисплее линз. Кто он такой, чтобы судить способ начать разговор человека, пережившего непростой вечер.
— Девять утра.
Адель кивнула.
— Прости, — сказала она. — я немного выпала из реальности.
— Ага, — повторил Дум.
Совсем уж дерьмовый разговор.
Они снова замолчали, а Алекс продолжил читать гримуар. Если в чем линзы и были полезны, так это, разумеется, в их постоянной связи со всемирной паутиной. Еще пару веков назад Думу пришлось бы провести пару лет за словарями и на вечных консультациях с лингвистами, а теперь…
Теперь он спокойно листал страницы, а линзы накладывали на иероглифы индейцев вполне понятные человеку символы алфавита.
— Почему ты ничего не спрашиваешь? — внезапно произнесла Адель.
Алекс, понимая, что разговор явно будет не быстрым, вздохнул и убрал гримуар в бардачок машины. Если бы кто из Бездны узнал, что Дум держит дорогущий талмуд по черной магии в бардачке Порше — в лучшем случае подняли бы на смех. В худшем — предали анафеме.
— А я должен?
Адель повернулась к нему и сверкнула глазами, но тут же поникла.
— Прости, — прошептала она. — из меня, наверное, плохой собеседник.
Алекс отвернулся.
В левом боковом зеркале он увидел свои зеленые, холодные глаза.
Срань…
Почему в Фоллене учили всему, кроме, может быть, самого главного — как правильно выражать свои чувства.
— Я не умею, — с трудом, едва ли не по слогам, прошептал Дум. — Я не умею быть… таким, Адель. Не умею поддерживать. Спрашивать, как дела не для того, чтобы услышать “нормально”. Не умею соучаствовать. И… прости. Ты отличный собеседник… собеседница. Это просто я… немного сломан, — Алекс усмехнулся. — Мне так старина Броми вечно говорит. Особенно как напьется. Алуд, ты, говорит, как сломанная игрушка…
Алекс отвернулся. Наверное, съел что-то нехорошее. Иначе как еще объяснить, что у него появилась тяжесть чуть выше желудка.
— Игрушка… — повторила Адель.
Она крутила в пальцах ту самую карточку, оставленную ей Виктором. Простая карточка… ради которой кто-то отдал свою жизнь. Хотя…
Дум посмотрел на девушку. Такую красивую и столь же несчастную.
Может и не ради карточки… но этого черному магу было не понять. Дум мог оценить поступок Виктора, если бы тот отдал жизнь ради лежащего в бардачке гримория — в попытке его украсть, но не ради другого человека.
Адель просила его не влюбляться?
Проще простого.
Как можно сделать то, чего не знаешь, как делать.
— Знаешь, — она отвернулась и шмыгнула носом. — мы ходили в церковь. Не пропускали почти ни одну воскресную молитву. Папа у меня всегда шутил, что мама может забыть о супружеском долге, но не о б… — Адель осеклась. — но не о своей вере. А она смеялась. Громко и легко. И говорила, что вера и муж они идут рядом, но не вместе.
 
— У тебя, наверное, была очень мудрая мама, — Алекс, все же, решил попытаться поддержать разговор.
Ему так… хотелось. Хотелось чем-то помочь Адель. Только он не знал, как. Странное, дурацкое новое чувство. Думу как-то лучше жилось без него.
— Да, — с улыбкой кивнула Адель. — она была хорошей. Настоящей. Теплой. Всегда готовила для всего прихода печенье. Знаешь такие — забавные. В форме ангелочков. Папа иногда комментировал это так, что католическая вера произошла от каннибалов. Кровь христова, плоть его и печенье в форме ангелочков…
Алекс терпел.
Адель говорила, забываясь в своих детских воспоминаниях, а Алекс терпел. Терпел, когда слова истинно верующей оставляли ожоги на его груди.
Каждый раз, когда Дум напоминал себе, что он черный маг, и что должны или не должны делать черные маги, он поступал так не просто потому что, а потому что. Потому что между ним и другими, не такими как те, что проводили время в Бездне, лежала бездна.
Дерьмовый каламбур.
Такой же, как и этот разговор.
— Она никогда не обижалась на него, — продолжила Адель. — веру мамы вообще нельзя было никак обидеть или задеть. Она всегда говорила, что её храм — внутри неё самой. Как и вера… я тогда не понимала, что это значит — верить. Глупо, да? Надеяться, что твои проблемы решит какой-то седовласый дядька, сидящей на троне в Серебряном Городе.
Алекс едва было сознание не потерял от боли, но стерпел. Пусть все, чем он мог помочь Адель — молча сидеть и терпеть, пока та выговаривается, пусть такая мелочь… он сделает, хотя бы, это…
— Но она никогда не надеялась на чью-то помощь. Даже в ту ночь, когда в машину отца врезалась фура. Представляешь? Будто в кино. Умерший от сердечного приступа дальнобойщик, работающий без выходных и перерывов вот уже четвертую смену. Ему ведь надо было кормить семью…
Алекс посмотрел на Адель. Посмотрел несколько иначе, чем прежде.
— Она пыталась сама… — девушка замолчала, оставляя воображению Дума домыслить, что же там пыталась её мама. — Папа умер сразу же — как и водитель фуры… Мы остались с мамой вдвоем, в горящей машине. Но я не помню, чтобы она молилась. Я помню, как она медленно горела, как тлели её волосы, как плавилась кожа, как почти лопались глаза, но я не помню, чтобы она хоть что-то просила у бога.
Дум скрипнул зубами. К груди словно раскаленное железо приложили.
— Она только успокаивала меня и рвала зубами мой ремень безопасности… Безопасности, Алекс… Иронично… — Адель снова вытерла лицо, но так и не позволила себе заплакать. — Маленькая, обгоревшая девочка на обочине, Алекс. Виктор говорил, что я пролежала там почти всю ночь. И только чудом машины не взорвались… может это был бог? Но, честно, многие годы я проклинала его за то, что он тогда не дал огню закончить начатое.
Адель дотронулась до кулона.
— Когда приехал брат папы… дядя Виктор, он даже сперва подумал, что я мертва. А потом…
Она все же не сдержалась. Слезы полились ручьем, а Адель прижалась к груди Алекса. Груди, на которой еще тлели буквы, складывающиеся в жалящие огнем слова.
Дум гладил её по голове и говорил что-то очень дурацкое. Надеялся, что успокаивающее, но вряд ли. 
А еще он внезапно понял, что чтобы не хранилось у Мэб, для Адель это было личное. 
Синдикат использовал в своих целях не только Дума…
Срань.
  
Глава 24
 
Глава 24 
 
Они проснулись практически одновременно. Сквозь ржавые прорехи на прокатных листах стали, заменявших здесь стены, уже светили звезды. Если что и нравилось Алексу на отшибе города, куда не дотягивался смог и отсветы неона и электричества.
Небо здесь выглядело совсем иначе. Темное ночью и светлое днем. Хотя, в это время года, зачастую пасмурное.