Замена (СИ)

— So nice, — промурлыкала Мари, воткнув луч фонаря в потолок. — Бедняжка Майя будет недовольна ммм… Нецелевым использованием ее материалов.
Она чаще дышит. Возбуждение?
Нет, стоп. Никотин. Остатки яда, разлитого в воздухе — слабые, безопасные для меня, всего лишь запах, от которого все равно хочется бежать. А Мари он нравится. «Кажется, она курила. А потом бросала. А потом снова курила». Судя по поведению Илластриэс, она сейчас пребывала в стадии «бросаю, все, в последний раз».
СБ передаст, конечно, в медицинскую часть данные о том, кто и во сколько курил здесь, что именно курил, с кем разговаривал. У доктора Акаги наверняка образовалось солидное досье на вредные привычки лицеистов. Досье, которое кураторы пускают в ход только в крайних случаях.
— Есть какие-то подозреваемые, Мари?
— Оу, да, есть, — улыбнулась англичанка, опуская голову. — Я прямо-таки чувствую подозрительность некоторых учеников.
Я ждала. Мы обе понимали, что речь сейчас не о презервативе, не о неготовых уроках, не о глупых курильщиках. С другой стороны, Мари просто жизненно необходимы подмостки.
— Как ты думаешь, как бы поступил наш новенький cutie boy? — хитро улыбаясь полюбопытствовала Мари.
Пожать плечами. Илластриэс думала о чем угодно, только не о работе. Вернее, думать она могла обо всем и сразу, а вот в разговор мешала быт, длинный нос, театральное искусство и еще много чего.
Ее очки так похожи на зеркала, в которых отражается фальшивка этого мира…
«Меня развозит, — поняла я. — Проклятый симеотонин».
— Идем.
— Это ведь ты из-за него, да? Чтобы снять подозрения с Икари?
— Идем.
Мари слегка отстала. Я ее удивила.
Фонарь Илластриэс вырывал из меня длинную тень и клал ее на пол передо мной.
Лекарство лекарством, но я и сама себя удивила. Уже хотя бы тем, что приняла это лекарство.
  
7: Не кончается пытка
 
<Я рождалась триста двадцать три раза. Восемь раз ела на завтрак оладьи с вишневым джемом. Три раза глотала яд. Меня запирали в тридцать четыре спальни, из шести ванных вытаскивала скорая. Сорок четыре раза теряла девственность, из них восемнадцать раз — сверху.
Сорок четыре «я» любили встречать рассвет. Двое — нет. Меня часто били, реже — избивали, и иногда мне это даже нравилось. Но ни одной мне не нравилось приходить на занятия с невыученными уроками.
Начинается отсчет твоего личного маленького человечества, Икари-кун. Твоих «я». Отныне — и твоих тоже.
Но ты — это всего лишь ты>.
Пальцы сами начали, сами и остановились. Мне было легко это писать, было совсем не страшно, мне — было. В кухонном окне занимался серый рассвет, тот, который скорее чувствуешь, угадываешь по движению крови в голове, который ты беззастенчиво подсматриваешь на часах.
Тугая серость сочилась будущим днем, а я нажала «сохранить», закрыла редактор и пошла в кровать. О сне думать не хотелось даже после вторжения в четыре личности, поэтому я завернулась в одеяло и села.
Икари-кун не получил пока своего оправдания.
Я не получила новую цель.
Мари не получила от меня ответ.
Бесплодная ночь, бесплодно потраченные часы симеотонина. Да, и еще очень хочется пить. Я во всем достигла только отрицательных результатов, можно подвести итоги.
«А». Ангел не повлиял больше ни на кого из лицеистов.
«Б». Ангел затаился, выжидая. «В скобках отметим, — подумала я, зарываясь поглубже в одеяло, — что он достаточно силен, чтобы укрыться от хорошего медиума и от проводника».
От пункта «Б» веяло паникой.
«В». Меня «ведет» от лекарства. Никогда раньше такого не было.
Экран на столе погас, и в серой утренней комнате остались только несколько огоньков ожидающих приборов. Светящиеся точки подрагивали, переминаясь на месте, мне до ломоты в кистях хотелось написать еще пару строчек, и я даже знала, о чем.
Уроки, Рей. Думай лучше о том, что сегодня уроки — после бессонной ночи, после убитой боли и убитого сна. Меня ждал шум классов, в гомоне которых можно попытаться взять реванш. Карточки с конспектами лежали на столе, я знала это так отчетливо, будто видела их, будто они светились кисловатым светом.
 
«Кофе, — решила я, разматывая одеяло. — Кофе и линзы».
* * *
— Что такое роман?
Класс выжидательно молчал. Вопрос ушел в пустоту, но это и не страшно. Кто-то переглянулся, кто-то еще толком не вошел в класс — этот кто-то еще там, рядом с теплой кроватью, над тарелкой невкусного завтрака, с глотком обжигающего какао во рту. А кто-то и вовсе занимается посторонними делами.
— Юмико, какие романы ты читала?
Она поднимается, и даже в этой скорости — вызов. Она знает, что я видела порхание пальцев по сияющему экрану. Я знаю, что она знает это. Бесконечные зеркала педагогической ситуации.
— «Аромат» Зюскинда, Аянами-сенсей.
Юмико умна и точна. К сожалению, потому что обсуждение этого текста вызвало бурные обсуждения на уроке. Потревоженной выпускнице не терпится мне досадить.
И именно это мне и нужно.
Класс уловил бунт. Сейчас светотень перераспределяется, и кто-то займет оборону вокруг меня, кто-то вспомнит прошлый мятежный урок. Кто-то захочет выспаться.
— Хорошо, Юмико. Почему ты считаешь, что это роман?
Я уже видела ее ответ — ее первый, очевидный ответ, который рвался с ее губ — маленьких, тонких губ будущего топ-менеджера. Ей не нужна литература, она просто хочет быть лучшей. Не без оснований, но и не без труда.
Как раз поэтому она не унизит себя тем самым очевидным ответом: «Потому что так написано в учебнике».
— Это крупное произведение, — сказала Юмико. — Больше, чем повесть…
Уже задумчиво — хоть это вижу только я. Все еще с вызовом — и это развлекает всех. Много лидеров, много звезд, много болезненно высоких самооценок.
Много зависти. На целую крупную повесть.
— Хорошо. «Подземка» — это повесть или роман?
Пока Юмико недоверчиво смотрела на меня, в классе произошло еще несколько событий. Главное, конечно, то, что дети начали втягиваться в игру.
Утро оживало. Я видела это так же ясно, как спрятанные улыбки, как ощущение сокровенной мысли, о которой мечтают многие и многие.
«Сенсей ошиблась».
— Мисс Аянами, Мураками написал рассказ с таким названием.
Это Стивен. И он, пожалуй, не со зла, он искренне меня исправляет, но это крепкий удар по плотине.
— Все верно. Рассказ. Тот самый, который меньше, чем повесть. Та самая, которая меньше, чем роман. Ощущаете?
Они ощущали, а мне было немного неловко за маленькое невинное reductio ad absurdum.
— «Пинбол-1973» — это роман по отношению к «Слушай песню ветра». Напомните мне, что из пары «Игра в бисер» и «Парфюмер» будет считаться романом?
Объем не имеет точки отчета, говорила я, обводя взглядом класс. Объем не играет роли даже для помещения, потому что человек, запертый во дворце, и человек, запертый в карцере — это два узника. Я много чего говорила, тщательно следя за речью.
«Помни, что ты синестетик».
Я помню.
— Вы не придете к пониманию романа, считая килобайты.
Разбить их. Сломать. Выпускники — это гордецы, и работать с ними нужно будто впервые, нужно докопаться до самого дна, не полагаясь на уверенность: я тебя знаю — ты меня знаешь. Меня «ведет» симеотонин, мне хорошо и обманчиво без моей боли, и тикают часы, обозначая, что еще минута прошла зря.
И еще. И еще.
Не пережать. Не смолчать.
— В повести одна сюжетная линия, — сказал Сергей. — А в романе несколько.
Он сейчас надежда на реванш, надежда целого обиженного класса, и мне нужно снова следить, снова держать весь свет в комнате, всю его игру. Это так несложно, когда…
 
Впрочем, эти мысли лишние. Лишние, навязчивые, будто я хвастаюсь сама перед собой.
Я не буду думать, я просто смягчу нажим.
— Хорошо. А что вы скажете о герое романа?
Он не такой, как все. Он сын своего времени. Он…