Замена (СИ)
Я осмотрелась, заметила зеркало с подсветкой, какие-то костюмы, среди которых пятном выделялся мой собственный: на тремпеле, в прозрачном целлофане. Среди блесток и металлических заклепок он смотрелся как труп.
Пропитанные потом волосы больно кололи шею, плечи. Полотенце тоже оказалось колючим.
— Вон двери, — подсказала доктор и уселась на диван. В ее руках материализовался лэптоп. — Зови, если что.
Шок миновал. За дверцей в душевую осталась Акаги со своим сокровищем: у нее наверняка уже есть все данные наблюдения. Я сидела под душем, пытаясь разогнать облако перед глазами: то ли пар, то ли усталость. Шипела вода, из памяти всплывало неприятное сравнение с дождем из пота — там, в микрокосме Ангела.
«Удалось?» — спрашивала я себя.
Ангел исчез, не успев прорости. Люди выжили, ничего не поняв. Теория вошла в практику, как рука в перчатку. И все же, я ощущала досаду. Первое: я ничего не поняла из объединения микрокосмов. Какие-то отрывочные видения, обломки ощущений — они были пусты, словно прошли тысячи километров. И я до сих пор не знала, что ощутил Икари-кун. Я не хотела, чтобы ему досталось что-то большее, чем мне.
Второе: Ангел погиб до того, как я его уничтожила. И снова Икари-кун.
Я закрыла кран и начала вытираться. Вопросы были сильнее боли.
* * *Он сидел в гримерном кресле и вертел в руках электрогитару. Заметив в зеркале движение, он вздрогнул и поднял голову:
— Аянами?
Я кивнула и подошла ближе. Икари-кун поставил гитару к столику и встал. От него пахло чем-то сладко-мягким: он тоже принял душ, и там не было мужского мыла.
— Дичь какая-то да? — одной рукой он потер шею, а другой обвел рукой комнату.
Его движение будто бы подчеркивало аляповатость интерьера. Икари безошибочно попадал по стыкам, по эклектике передвижной гримерки. Безликое, цветастое, пустое, по сути, помещение. «Да еще и на колесах вдобавок», — подумала я и сама удивилась: «Почему „вдобавок“?»
— Я и к лицею не привык, а теперь это вот, — пожаловался Икари-кун и спохватился: — Э-э, может, присядем? Вы вообще как?
Я пожала плечами, а потом вспомнила слова Кадзи-сана.
— Ого, хм, — улыбнулся Икари. — А вы улыбаетесь…
«…после всего этого», — без труда закончила я, проследив за сменой его мимики. Улыбаться расхотелось.
— И вы, и я целы. Никто не пострадал.
— Кроме этой девушки.
Ее уже было не спасти. Никого из них спасти нельзя — обнаружить можно, убить можно. Спасти — нет.
— Да понимаю я, — махнул он рукой. — Но как-то так… Исчезла она, да? А все это, что мы пережили? Весь этот лес, чудо это. Я чуть не свихнулся, когда вы с ним обниматься стали.
Я нахмурилась.
— Обниматься? Вы меня видели?
— Да, разумеется, — удивился он. — А вы меня нет?
Я хотела покачать головой, но потом вспомнила ледяной шквал, в сердце которого мне померещилось что-то. Шквал, который совершил почти невозможное: скомкал и раздавил такой прочный и такой хрупкий микрокосм Ангела.
— Не уверена. Можете описать, что именно вы видели?
* * *…Лес из видения Икари-куна был похож на мой: уродливый, неземной, лес, полный символов и цветущий словами. Гноящиеся деревья расцветали под небом, которое одноглазо смотрело вниз. Чаща завивалась вокруг статуи…
* * *— Как это?
— Не понимаю. К ней сходились все слова, все… Ну, черт, — он пощелкал пальцами, облизывая губы. — Не знаю. Я воспринимал это как радиусы какие-то. Ну, силовые линии.
Я кивнула, ничего не понимая.
— Вы… Вы появились, обняли статую…
Он замолчал, откашлялся и закончил:
— Вы словно вжимали себя в нее. Выглядело это… Мерзко. Извините. Что вы делали?
Метафора, поняла я. Он просто все не так увидел.
— Я отравила Ангела собой.
— Отравили?
— Да. Ангел очень прочен и даже при самосоздании — устойчив.
Я влезла в воспоминания человека, прото-Ангела. Отравила их ложью, своими выдумками. Я додумала то, чего не было — и, дождавшись, пока он проглотит яд, встроила себя в Ангела. Ассоциации, образы, зацепки, кластеры памяти…
<Я иду по улице, разглядывая витрины>
<Книга. Меня тошнит от таких сюжетов, но я читаю, восхищенная поразительным, ни на что не похожим языком>
<«Это средство от насморка мне не подойдет!»>
<Я люблю закаты, когда видно…>
Мои клинки, которыми затыкались его жилы, его вены. Лишние нервы в нервных узлах. Нужно их только вытащить.
— А потом? — зачарованно спросил Икари.
«А потом — „Я — это я“».
— Потом я покидаю Ангела, и он рушится, не в состоянии жить без этих фрагментов.
— И… Как вы поняли это?
— А как вы поняли, что можете его уничтожить?
Икари помолчал, и в его упрямом взгляде зрел очевидный ответ. Убивать — это как дышать. Или, если не быть такой поэтичной — как срыгивать.
— Ничего не помню. Увидел вас с этой статуей — и все. Очнулся уже с кислородной маской на лице.
Зато помнила я. Вихрь неслыханной мощи, который уничтожает плоть Ангела.
И — всхлип.
Гитара у столика вздрогнула плачущим звуком, и я ощутила, что Икари сейчас невольно высвободил что-то из способностей EVA. Он мельком глянул на свои ладони и поспешил сцепить пальцы рук. Тишина сгущалась, как остывающая смола, я увязала в ней, увязала в отчаянном взгляде Икари.
Он отвел глаза, и я вдруг захотела уйти и обдумать все свои насущные вопросы. Просто так, чтобы не ввязываться в разговор, последующий за этим виноватым взглядом.
— Аянами, простите… Я хотел спросить…
«Сейчас».
— Что вы увидели обо мне?
Икари удивленно моргнул, а потом сутуло осел в кресле. На его плечи и лицо сразу легло лет пять, не меньше, а у губ слева пошла морщина: «Неправильный прикус», — поняла я, прозревая.
— Меняемся, Аянами?
— Да.
Очень хотелось добавить: «Я спросила первая», но он и сам все понял. Понял — и улыбнулся виновато.
— Я видел свет. Он лился откуда-то из-за спины. Из-за вашей спины, я так понимаю. Вы смотрели в лицо умирающему, и он плакал.
— Все?
— Н-нет, — Икари покусал губу и посмотрел на меня исподлобья. — «Мой ангел».
Кажется, я все-таки вздрогнула.
— «Мой ангел»?
— Да. Так он сказал. Простите, Аянами, я… Это был кто-то близкий вам?
Я молчала — даже не знала, что и сказать. К счастью, это было нормальным, а вот Икари говорил. Он не мог не говорить.
— И еще раз: простите. Я бесчувственный идиот…
«Нет, — подумала я. — Бесчувственный идиот — это я».
— Ничего. Я видела раздевалку.
Мне очень хотелось сделать ему больно. Я искала ту единственную интерпретацию своего короткого видения, которая смогла бы утолить резь в глазах. Помогла бы удержаться.
— Это был разговор о любви. В вас влюбилась девушка.
Я видела, как расширились его глаза: он боялся этого воспоминания, и звенья начали сходиться со звоном стеклянных нитей. Такой маленький колючий Ангел, которому было тесно во мне.
— Она вас возбуждала, но вы ее ненавидели. За ее интеллект. За ограниченность. Вас взбесила эта новость…
— Погодите, вы…
Я, Икари-кун. Я.
— Вас больше беспокоила застрявшая в штанине обувь, чем ее чувства.
Он вцепился в подлокотники кресла и отвел взгляд. Я считала свой пульс и удивлялась: мне понравилось причинять ему боль. Очень понравилось. «А ему — нет. Он не хотел делать тебе больно».
— Вы прощались с кем-то близким, а я себя ненавидел. Какой-то идиотский обмен. Я увидел вашу боль, а вы — мое ничтожество столетней давности. Вот где справедливость, а?
Он с горькой ухмылкой изучал свою ладонь, и это было уже слишком.
— Я приходила к нему целоваться. Он считал меня чем-то вроде галлюцинации.
Икари-кун смотрел на меня, не понимая. Ему очень хотелось уточнить, но какая-то часть его понимала — не надо, и этой его часть я готова была поклониться в ноги.