Замена (СИ)

Мерцал компьютер на столе, но я не слышала даже искристого шепота кулеров.
— Дежурный доложил о цели вашего прихода, — сказал глава СБ, и я сощурилась от воображаемой вспышки его голоса. — Могу я знать цель вашей цели?
— Карин убили, — сказала я. — Она не была Ангелом.
Кадзи кивнул и сложил руки перед собой — как ученик на парте.
— Это я уже слышал. Однако она была опознана как Ангел.
— Кем?
— Это профессиональная гордость?
Я промолчала. Я не понимала его вопроса.
Резидент концерна подобрал флэшку, посмотрел на меня сквозь ее прозрачный корпус. Его локти по-прежнему впивались в стол.
— Аянами-сан, будем откровенны. Я понимаю, что задет ваш профессионализм. Ваша честь, в конце концов. Вы ведь изучали ее два с половиной года, так?
«Я ее учила», — подумала я, но промолчала.
— Так, — подтвердил Кадзи-сан. — Даже хуже: в туалете вы провели с Яничек сорок три минуты с лишним наедине и ни в чем ее не заподозрили…
— Я определила ее как медиума, — вмешалась я. Мне не нравилось, как горели мои щеки. Мне не нравилось, что я оправдываюсь.
— Будем откровенны, это все равно что ничего, — Кадзи показал мне раскрытые ладони.
«Куда он дел флэшку?»
— Кто определил ее статус?
— Статус Ангела? А какое это имеет значение?
— Этот человек ошибся.
Я подумала о Каору, о его хищной улыбке, когда он разрывал Карин на части, и мысленно добавила: «Или сознательно солгал».
— Нет, — коротко ответил Кадзи.
— Вы не можете знать наверняка.
Он улыбнулся:
— Я сижу в этом кабинете потому, что это моя работа — знать наверняка.
Мне становилось все хуже: Кадзи паясничал и выводил меня — над пустой могилой Карин. Я поднесла руку к горлу и принялась считать: «Раз — Ангел Тысячи фонарей. Два — Ангел, бывший Юми Мичиро. Три — Ангел, бывший Куртом Мак-Венделлом. Четыре — Ангел, бывший Мартой Ковалевской…» На четырнадцати мне стало легче.
— Кадзи-сан, кто. Определил. Карин. Как Ангела?
— Вы злитесь, и именно поэтому вы ничего не узнаете, — ответил он. Инспектор пропустил лишние паузы, пропустил немой обмен взглядами. Ему все было безразлично.
Казалось, мы разговариваем в сетевом чате.
— Вы умираете, Аянами-сан. Вы ищете, на ком сорваться, — вдруг сказал Кадзи. — Мне страшно даже сидеть в одном помещении с вами, но… Мне вас жалко, Аянами-сан.
«Страшно? Жалко?» Я сглотнула.
Кадзи открыл тумбу стола и достал оттуда бутылку, потом — два больших стакана. Я не видела цвет жидкости. «Толстое дно, низкие края — для виски», — вертелось в голове. Все пьют виски, теперь и мне нальют.
— Акаги уверяла, что вы не боитесь смерти, — сказал инспектор, наливая напиток. — Что вам все равно. Я тоже знаю, что вы солдат… Нет, не поправляйте меня! Вы солдат, да, но, будем откровенны, вы боитесь.
Он говорил обо мне с Рицко-сан, я не собиралась его поправлять, я не знала, что я чувствую, и только снова был неправильный запах спирта. Не больничный — не запах из детства, не запах боли.
Запах взрослой пьяной жизни.
— Пейте, — сказал Кадзи, подвигая мне стакан. — Да пейте же!
Он почти кричал на меня с горькой улыбкой. И я взяла стакан.
— Опухоль, — сказал Кадзи-сан, поднимая стекло. В свете экрана жидкость казалась зеленой. — Химиотерапия. Опыты.
Он вбивал в меня гвозди — не в крышку гроба — в меня.
— Снова опыты. И, будто этого мало, — Каору Нагиса… Да выпейте вы!
Я вздрогнула и проглотила виски. Меня затошнило — от огня в горле, от болезненного взгляда небритого садовника.
— Вам разрешили стать учительницей — как вы и хотели, но только для того, чтобы вы убивали…
Кадзи покачал головой. Я слушала свой некролог — неофициальную его версию, и мне вдруг захотелось заплакать.
— Никто не заслуживает так жить, Аянами-сан. И тем более — так умирать… — он подался вперед: — Чего вы хотите? Хотите больше узнать о маленьком Икари? Я дам вам на него все, что попросите! Хотите, я приволоку эту тряпку к вам? Хотите?! Только прошу вас, не травите свои… Последние дни сведением счетов с коллегами!
Огненный яд расходился по телу, согревая. «Он даст мне Икари-куна».
 
Редзи Кадзи поморщился и отставил стакан в сторону:
— Гадость какая… Вы ошиблись, Аянами-сан. Ошиблись — и всё, никто не имеет права вас осуждать за такое. Просто доживите, сколько вам отпущено, я вас очень прошу.
Глаза были сухими. Я моргала, рискуя лишиться линз, но все впустую: слезы не шли.
— Почему вы говорите все это?
— Я глава службы безопасности, Аянами-сан… Рей? Можно?
Я кивнула. Лицевые кости налились тяжестью.
— Рей… В Америке так звучит мужское имя… А, да, вы, конечно же, знаете. Так вот, Рей. Я глава службы безопасности, и сейчас безопаснее всего — быть с вами честным. Прошу вас, забудьте свою ошибку.
…Уже в своем кабинете я опустилась на стул, вжимая ладонь в грудь: сердце рвалось выпорхнуть из грудной клетки — слишком легкое, слишком быстрое. «Зачем я пила?» — думала я и вспоминала заботливые слова начальника службы безопасности. «Никто не может меня винить».
Я ошиблась.
А он — он меня заговорил.
Я встала и прошлась, опираясь на шкаф. Спиртное раскачивало мир, придавало звукам шагов неправдоподобные цвета. Редзи Кадзи сказал, что я солдат, и я помнила устав. Ангел — это М-смесь. Это синий код. Это тревога и блокировка помещений. Это Белая группа, которая прикрывает проводника.
Это не засада у туалета, не бойня у лестницы. Не попытка скрыть все за моим состоянием.
Я повела плечами: мерзко. Противно. Хотелось вырвать, вытошнить виски и разговор с инспектором, который играл в опекуна. Я поднесла ладонь к глазам и без удивления увидела карминную дрожь — теперь главное не коснуться ничего лишнего.
«Лучше коснуться одного небритого лица». Меня трясло: дикое, кипящее ощущение, которому требовался выход. Мне нужно было поговорить с директором Икари. Нужно было понять, что произошло, нужно было принять этот день.
Мне нужно было сказать кому-то, что я умираю.
«Я умираю», — это неожиданно помогло. Я еле успела подхватить урну.
Я отдышалась и нащупала в столе упаковку влажных салфеток. Упрямые толчки в желудок все не прекращались, и так некстати зашлась в приступе EVA. «Я умираю прямо сейчас», — мелькнула испуганная мысль. Стало совсем темно, совсем тихо.
Кажется, я что-то сделала — и очнулась.
Подоконник скользил под ладонями, щипал холод, и по лицу побежали ледяные искорки. «Взмокла, пока рвала», — подумала я, подставляя лицо влажному ветру. Холод отрезвлял, и я терпела его грубую ласку, пока не перестала чувствовать пальцы. Потом поставила окно на проветривание и вернулась в пропахший кислым кабинет.
«Убрать — и убраться отсюда».
Ноги ослабели, но я их чувствовала, в голове прояснилось, и я со страхом вспоминала приступ ярости. Стопки бумаги ложились на места, корзину я вынесла в туалет, но ощущение беспомощности выбросить не получалось. Я почти сорвалась. Я мечтала об убийстве, и это оказалось неожиданно страшно.
«Убийство».
Карин убили за что-то, что она сказала мне, поняла я, уже надевая плащ. Вот почему — спешка, почему — Каору, которому нужна только боль — все равно, чья. «Что она сказала?» Я закрыла кабинет и пошла к выходу. Память…
Страшный день, подумала я, стоя среди картин.
«Они похожи».
«Бу-бу-бу-бу-бу…» звук загрузки мобильного устройства… Музыка. Костас на пульте переводит регулятор громкости.
Зеленое покрытие сцены, лужица засохшего клея у левых кулис.
«Твой выход, малая! Ну, где…»
Треск. Белоснежный платок в руке Элли.
Я, прикрыв глаза, вела ладонью вдоль стены, которая существовала только в моем воображении. Мне нужен наш диалог дословно — и пускай придется снова пережить смерть ни в чем не повинной девочки.
 
И пускай EVA берет свое — какая уже разница.
* * *
Я прикрыла глаза и помассировала веки. Строки и фотографии, верстка веб-страниц — все это было и здесь. «Хватит», — решила я. Часы в трее показывали глубокую ночь, а я даже не сняла плащ — только разулась. Ногам было холодно, и хотелось в душ.