Замена (СИ)
В колонке «валидность» стояли ошибочные данные. По сути, я просто перепутала столбцы в таблице, когда переписывала из своей ведомости.
— Ерунда, Рей! Пять минут позора — и все будет как надо, — рассмеялась Киришима. — Ты тут сиди, заполняй, а я это, ага?
Я видела только клетки, только белое и черное. Боль в голове закончила рвать бумагу. Теперь там кто-то натужно раздирал листовой металл.
«Я ошиблась. Я ошиблась. Я ошиблась…»
* * *Зеркало в туалете отражало маску. У маски были серые глаза и не было мимики, маска стояла ровно, смотрела на себя и прижимала к краю раковины капсулу с таблетками. Мне надо было выпить лекарство от головной боли еще с утра.
«Твоя EVA перешла в нулевую стадию месяц назад».
Эти слова директора словно запустили окончательный распад. Рак не перестал быть моим оружием, но стал настоящей болезнью. Со всеми сопутствующими проявлениями. Я не могу понять, как такое лицо может быть у умирающего: неподвижное, равнодушное, пустое. Меня раздражает это лицо, раздражает режущий свет. Я просто хочу, чтобы все было как раньше, чтобы никто не приехал на замену, чтобы у меня просто болела голова.
Я мысленно обрила себе голову. Седые волосы — невелика потеря, пускай и бессмысленная. Можно попытаться оттянуть агонию, постараться убить то, что делало меня полезной и убивало меня саму. Можно, можно, можно.
Звук рвущейся жести. Мне плохо.
В зеркале начинает меняться картинка: его гладь плывет, как ртуть, тяжелыми волнами, что-то треплет за края ставшее жидким отражение.
Меня сейчас стошнит. Вот прямо сейчас.
Ну вот.
* * *Я открыла дверь (никаких новых табличек), зажгла свет и села на пол. Таблетка работала полчаса, почти как в прошлый раз. Я старательно убеждала себя, что вот эта слабость в коленях — это усталость. Незапланированный отчет на собрании секции гуманитариев пополам с рвущимся в голове металлом. День, ставший одной сплошной ошибкой.
Яркий, хороший солнечный день, день, когда жалко оставлять фотоаппарат в кофре.
В кухонном окне день уже угасал, но небо по-прежнему было ослепительно-глубоким, похожим на запах свежей воды. «Я окончательно путаюсь в восприятии».
Довершением всех бед была случайная встреча с Петером Малкуши. Второклассник, опознанный вчера как Ангел, шел куда-то по своим делам, торопился, размахивая портфелем. Я смотрела на него и не могла понять, что не так.
«Микрокосм». Он вчера открылся, осознал — пусть и частично — свою сущность. Долговязый подросток уже повернул за угол, а я не могла опомниться: я не видела ничего, даже тем особым зрением, которое отличает медиума и проводника. Ничего. «Ты накручиваешь себя, Рей». Хорошо. Разумеется, я видела. Видела, как колеблется пространство вокруг лицеиста, но если бы я не знала, что он Ангел, я бы никогда не определила его сама.
Коробочка с комплексным обедом осталась стоять в микроволновке. Наверное. Я разогрела, но так и не вернула ее в холодильник.
Бездумное листание страниц в интернете — это лучший убийца времени, которого осталось и так немного. Просто поразительно, сколько бессодержательных, но магнитных страниц в сети. К семи вечера я случайно открыла форум цифровой фотографии.
Логин, пароль. «Получено новое личное сообщение».
Я смутно вспомнила вчерашнее зернистое фото и невыразительный никнейм.
<Ты тупая сука! Я срал на ваши дибильные советы по ностройке! 1 Я диржу камеру уже почти год, и вылаживаю то, что хочу, ясно? Нахера ты мне вобще писала?!>
Он даже не понял, что я модератор, подумала я отстраненно. Что-то мешало дочитать до конца поток ошибок. Почему-то больно было сглотнуть и застило глаза. Линза сдвинулась? Я моргнула, и по щеке потекло что-то теплое.
Опомнилась я только от тянущей боли внизу живота. Я смотрела в отключившийся экран, по которому плавали часы с календарем. Боль пульсировала, и первой мыслью было: «Мало того, что в голове…» Потом я словно впервые рассмотрела дату, потом вспомнила весь сегодняшний день.
День, ужасы которого укладываются в три буквы. ПМС.
Я поводила мышкой, забанила хама по ай-пи адресу и пошла греть обед.
«В конце концов, надо нормально поесть».
3: Смутные дни
Мне не спалось. Я засыпала и просыпалась три раза, и на четвертый уже казалось, что мне снилось, будто я хочу спать. За окном бормотала о своем ночь: с гор, шелестя, спускалась осень.
Она уже больше месяца все спускалась, спускалась…
Незаметно начавшийся учебный год воровал дни, больше посетителей становилось на форуме. Я смотрела в потолок, слушала неизменное повизгивание боли и думала о том, что хорошо бы укрыться еще одним одеялом, что осень удалась, а снотворное поверх обезболивающего — это было бы уже слишком.
Я прочно застряла между вчера и завтра, а осень все шла, а нормальный сон — нет.
Ночной октябрь шумел, в этом шуме был лес и немного — дождь, а потом вмешался еще один звук. Пульсирующий стрекот возник из емкой пустоты. Звук разрастался, полнел, ему в тон отозвалась боль в моей голове. Я повернулась на бок и отодвинулась подальше от края кровати. Я укуталась в одеяло, как в кокон.
Звук все шел и шел. Он, как и осень, никуда не торопился.
«По крайней мере, я высплюсь», — подумала я. Вертолетные лопасти лопотали все ближе, и на какую-то секунду мне даже показалось, что я слышу запах газа, сочащегося из вентиляции. Впрочем, мне не впервые так кажется, и всякий раз усыпляющая смесь пахнет иначе.
Сегодня она пахла пылью.
* * *Утро наступило в семь двадцать. Оно было похоже на мое обычное утро: и по времени, и по распорядку действий. Даже боль была как всегда — все было как всегда. Я совершала десяток привычных дел и думала. О шумной ночи, дурманящем запахе пыли и октябрьских вертолетах.
Пожалуй, я даже привыкла (…намазать тост джемом…) к тому, что слышу шум лопастей и засыпаю. Засыпаю, как и весь лицей. Привыкла к тому, что на утро (…вытряхнуть остатки сока в стакан…) обязательно пропадает один из моих учеников.
Правда, я привыкла еще и к тому, что это я причина всего. Что это из-за меня: газ, который пахнет по-разному (…поставить стакан в раковину…), стрекот ночных гостей, утреннее объявление куратора.
Я привыкла. И вот теперь придется отвыкать, придется делить ответственность. Ответственность — это когда ты отвечаешь, а отвечать, не зная, нельзя.
«Интересно, слышал ли Икари-кун вертолеты?», — подумала я, застегивая рукава блузы. Чем стал бы для него этот звук, если бы он знал, что это такое?
«А чем этот звук стал для тебя?» Взглядами детей, которые вновь только подозреваемые? Надеждой, что еще в одном классе можно быть просто учительницей? Я поправила плащ и вышла наружу — в сырое пасмурное утро, в один из десятков схожих начал схожих дней, между которыми, по сути, нет никакой разницы.
Я шла к корпусу, осторожно прислушиваясь к себе: между раскаленными обрывками боли в голове плавали необычные желания анализировать, размышлять, сопоставлять. Мне очень хотелось знать, чем станет первый раз для Икари-куна. Мне было интересно, что случится дальше. Обвисшие ветви аллеи раскрывались, уплывали назад, и все ближе становился лицей, и все отчетливее — понимание: что-то не так.
У крыльца было почти пусто: курил Аоба, и под окнами корпуса жались двое подростков из второго класса.
«Это неправильно. Совсем не правильно».
— Рей, привет, — издалека помахал рукой Сигеру. Сигарета тускло подмигнула. Математик зевал и вел себя вполне обыденно.
— Здравствуйте, Аоба.
Он был по-хорошему странным: например, всегда обижался, когда я обращалась к нему в вежливой форме. А сегодня проглотил.
— Тишина, как видишь, Рей, — невпопад улыбнулся математик. — У всех срочно закончились сигареты. А у кого не закончились, тот курит в туалете. В форточку. Или не курит.
Я молчала. Газ на всех действовал по-разному, на кого-то — именно так.