Сферы влияния (СИ)
Внутри головы Невилла Гермиона не могла зажмуриться, но как же ей хотелось! Перестать видеть, не воспринимать, не знать — вот что было бы благом! Они двинулись дальше. Помещение в воспоминании было незнакомым, но Гермиона не сомневалась, что это один из рабочих кабинетов Майкрофта, потому что присутствовал неизменный коронационный портрет Елизаветы и жарко горел камин.
Сам Майкрофт — в светло-сером строгом костюме, поигрывающий рукояткой зонта-трости, — сидел напротив Невилла за столом. Все в обстановке говорило о том, что здесь идут переговоры.
Несколько начальных фраз смазались — возможно, Невилл их неточно запомнил. — … благополучному разрешению этого конфликта, — проговорил Майкрофт, и Гермиона обратилась в слух. — Поздравляю с назначением.
Невилл из воспоминаний потёр ладони друг о друга и сказал:
— Мистер Холмс, я не понимаю, почему вы, маггловский чиновник, пригласили меня на встречу. И, говоря начистоту, мне это не нравится.
Майкрофт засмеялся притворно-добродушным смехом:
— Не переживайте, я достаточно осведомлеён о действиях волшебников.
Гермиона, знавшая его давно и неплохо, услышала в этих словах явную, неприкрытую угрозу, но Невилл её не почувствовал.
— Да, я понимаю, вас посвятили… — пробормотал он. — Но зачем…
Майкрофт чуть подался вперёд и сказал проникновенно:
— Послушайте, мистер Лонгботтом, вы ведь скверный политик, не так ли? Но, я знаю, вы обеспокоены судьбой магической Британии. Это нас сближает — я обеспокоен судьбой всей Британии.
Если бы на месте Невилла была Гермиона, ей было бы действительно страшно. На Майкрофте была жуткая маска — никогда она не видела ещё такой. В глазах не чувствовалось ни искры тепла, в полуулыбке виделся почти звериный оскал, каждое слово было пропитано сладким ядом.
— Я поясню, — снова заговорил он, — Британия, маггловская, выражаясь вашими словами, одно из самых экономически сильных и политически влиятельных государств мира, но даже она не всесильна. Боюсь, есть проблемы, которые можно решить только… — он улыбнулся, — во взаимодействии. Понимаете?
Невилл морщил лоб, но даже достань он волшебную палочку, он всё равно не сумел бы выиграть этого поединка. Гермиона не видела, но знала точно: что-то есть за спиной Майкрофта, что обеспечивает ему защиту от магических всплесков и от направленного колдовства. Во всяком случае, Майкрофт выглядел как человек, который полностью владеет ситуацией.
— Вы хотите предложить… — сказал он медленно, — нарушить Статут о Секретности и работать вместе? — едва он произнёс это, как смысл дошёл до него. Он вскочил и проревел: — Никогда! Вы с ума сошли! Магглы не должны знать о существовании… Он замер, потому что Майкрофт чуть приподнял руку. От этого жеста даже сквозь призму памяти веяло огромной силой.
— Достаточно того, что знают некоторые. Я не говорю о… — короткий смешок, — раскрытии всех тайн. Просто взаимодействие по ряду стратегических вопросов. Вы ведь, — маска сменилась, и теперь его лицо стало притворно-доброжелательным, — всю жизнь воевали за справедливость. Или я ошибаюсь?
— Мы говорим не о справедливости.
— Только о ней. Тысячи людей гибнут от рук фанатиков — разве это справедливо? Дети остаются без родителей и крыши над головой и гибнут от голода, женщин убивают и насилуют. Это справедливо? Вы полагаете, — Майкрофт отодвинул стул и встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, — что это выдумки? Так живёт половина мира, четверть которого находится под защитой и покровительством Великобритании. Мы можем многое. Но мы не можем читать мысли, не можем перемещаться в пространстве, чтобы остановить тех, кто уничтожает мир.
Невилл выглядел сбитым с толку и ошарашенным, но Майкрофт ещё не закончил. Кашлянув, он снова сел и сказал:
— К делу, мистер Лонгботтом, у меня, к сожалению, мало времени. Я догадываюсь, что вы не захотите оставаться на должности министра магии, хотя меня бы устроил этот вариант. Скоро у вас будут новые выборы. Я думаю, и вы, и ваш… Визенгамот единогласно поддержите кандидатуру, скажем… — он задумчиво посмотрел вверх, как бы прикидывая, — Гермионы Грейнджер.
Гермиона судорожно вдохнула.
— Гермионы? — переспросил Невилл. — Почему?
Майкрофт пожал плечами:
— Она разбирается в проблемах обоих миров, не теряется, слыша слова «телефон», «Интернет» или «взрывчатка». Она умна, талантлива и человечна, что встречается в политике нечасто. Кроме того, я могу быть уверен в том, что её решения на посту не будут противоречить общим целям волшебной и маггловской Британии.
«Я могу быть уверен в том, что смогу диктовать ей решения под запись», — читала между строк Гермиона. Сухие глаза горели.
— От вас требуется только помочь мисс Грейнджер занять этот пост. Поверьте, дальше она справится сама.
Несколько ничего не значащих фраз, какие-то споры и уточнения, которые Гермиона слышала, как сквозь толщу воды. Затем Невилл поднялся со своего места, пошёл к камину, и тут Майкрофт его окликнул, словно в последний момент вспомнил о чём-то важном:
— Мистер Лонгботтом, возможно, вам понадобятся аргументы в пользу того, чтобы не пытаться стирать мне память. По счастливой случайности, один датский медиамагнат обладает исчерпывающей информацией о волшебном мире. Его газеты выходят более чем в тридцати странах. В случае, если со мной что-то случится или я вдруг покажусь ему или его помощникам… недостаточно вменяемым, он опубликует эту информацию, — Майкрофт перехватил зонт поудобней. — Но, конечно, этого не произойдёт, и вы дадите мне в этом клятву.
Гермиона открыла глаза, возвращаясь в реальность, и попросила сиплым голосом:
— Оставь меня.
Невилл ушёл беззвучно, не сказав ни слова, а Гермиона бессильно стекла на светлый ковёр и сжалась в комок. Она пыталась вызвать свой океан, растворить в нём все мысли, похоронить их там, но океан не желал принимать её боль. «И отдало море мёртвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них; и судим был каждый…». Откуда в её голове, забитой заклинаниями и рецептами волшебных зелий, этот обрывок? Из каких глубин памяти он всплыл? Из чего-то детского, забытого, в сущности, чуждого и совершенно ей не нужного.
Но вот оно — море, и вот они — мёртвые, восстающие из него, а смерть и ад кажутся близкими, и само море дышит ими, их привкус — в соли на губах, их чудовищная музыка — в рёве штормового ветра, их когтистые пальцы — у самого горла. Холодные, склизкие, как у утопленников, поднявшихся с самого дна.
Исчезнуть.
Гермиона хотела исчезнуть в самом полном смысле этого слова — не быть. То, что она узнала, в сущности, не меняло ничего.
То, что она узнала, изменило всё.
«… и судим был каждый по делам своим», — она вспомнила, когда в последний раз слышала эти слова. Эту главу выбрал для вечернего чтения дедушка, когда они с родителями в последний раз были у него.
Он был уже старый и немного пугал тогда Гермиону — у него дрожали руки и тряслась голова. Впрочем, она его плохо помнила — только тот вечер, когда он сел читать вслух из небольшой чёрной книжки.
Папа тогда оборвал его на середине фразы со словами: «Нечего ребёнку слушать эту жуть, — потом повернулся к Гермионе, поцеловал её в лоб и сказал: — Иди-ка спать, милая, завтра у нас поезд утром».
Но Гермиона все-таки дослушала из-под двери — как ей показалось, никакой «жути» не было. Дедушка читал как сказку, там даже была невеста, очень нарядная.
Тогда ещё всё было хорошо. Может, в последний раз — по-настоящему.
Уткнувшись лбом в колени, она рыдала беззвучно, судорожно и горько. Вот она кто. Министр-марионетка, вместо друзей — одни безумцы, вместо любимого мужчины — безупречная счётная машина, сумевшая даже чувство вписать в уравнение.
Она ведь должна была знать о том, что это возможно. Они с Майкрофтом были знакомы очень много лет. Он как-то считал… она забыла. И перед тем, как впервые поцеловать её, он сказал прямо: сердце одного человека ничего не значит, когда речь идёт о судьбах миллионов людей. Просто в своём эгоизме Гермиона почему-то не осознала, что её сердце тоже ничего не будет значить.