Зайтан-Бродяга (СИ)
— Уплачено? А как же долг? — Не знаю, почему меня именно это волнует больше, чем скорый поход на болото? Наверное, не до конца протрезвел.
— Это ты у него спроси. — Дружок хмыкнул. — Может, спутал чего? Михалыч, под самое утро заявился. Минька у стола шустрила. — Гунька призадумался, поскрёб небритую щеку. — Колбасу принесла.
— О чём мы с Михалычем говорили?
— Не мы, а ты. — Гунька прижал к себе Тому, смачно поцеловал её в губы и завалил на кровать.
— Гунька?! — Прикрикнул и толкнул его в плечо. — О чём вели разговор?
— Не помню. — Гунька тискает Тому, не до меня ему.
— А кто помнит?
— Я помню. — Пришла на выручку Любаня. — Вы с ним долго болтали. Про воду, еду говорили. А потом, ты пожаловался. Сказал — праздник в разгаре, а в карманах ветер гуляет.
— И что?
— Да ничего. — Брякнул Гунька. Тома вырвалась из крепких объятий. Дружок хлопнул её по мясистому заду, схватил за руку и усадил себе на колени. — Михалыч, Миньке патронов отсыпал. — Запустив ладонь Томе между ног вспомнил Гунька. — Пригоршню. Даже не сосчитал, отсыпал и ушёл.
— Если отсыпал, почему Воха на меня долг записал?
— Ты чего ко мне привязался? Откуда я знаю? Михалыч пришёл, Минька со стола прибиралась. А Воха. — Гунька чмокнул девицу в щеку. — Спать ушёл.
— Спать он ушёл. А меня ни свет, ни заря растолкал и про долг напомнил.
— Да ты чего Бродяга? Как записал, так и вычеркнет. Подумаешь, велика беда. Давай хороводить, когда ещё такой случай выпадет? Пей, гуляй, за всё уплачено. Редкая удача в наше время.
— Дурак ты Гунька. Какая же это удача?
— Ну вот, к нему как к брату, а он обзывается. Спасибо.
— Бродяга. — Окликнула Любаня, стреляет в меня глазками. Волосы чёрные как смоль, свисают до пояса. Губки алые, пухлые, как ягода малиница что растёт у реки. — А пойдём в баньку, что-то я продрогла. Тепла хочу.
— И ласки. — Прижимаясь к Гуньке, прошептала пышногрудая Тома. — Странные вы какие-то. — Тома поднялась и виляя задом пошла к столу. — Всю ночь кислую пили, разные истории рассказывали. Интересно конечно, но и совесть нужно иметь. Мы же женщины, нам любви хочется.
— Любви? — Переспросил Гунька и уселся рядом со мной. — А разве её не было?
— Да ты чего? — Тома бросила в Гуньку мякишем хлеба.
— Ладно Бродяга, какой с него спрос? Безвылазно в Тихом да на болотах ошивается. Может, серой гнилью надышался или ещё какой дрянью. От того и по мужскому делу слаб. Но ты-то здесь живёшь, с тобой-то что приключилось?
После всего услышанного мы с Гунькой переглянулись. Похоже, хороводили мы только на словах и всё больше за столом. Но если и так, почему голые? Хотя, и этому есть объяснение, мы же в бане.
— Вы чего? — Любаня привстала, опираясь кулаками на стол. Грудь качнулась из стороны в сторону, на лице появилась не добрая улыбка. — Решили над нами посмеяться? Позвали, растревожили и в кусты? А ну, быстро в баньку! Мы сами вас веником отхлещем. Мужскую силу вернём и все болезни вылечим.
— Правильно Любаня. Молодец. — Тома подмигнула подруге. — Поднимайтесь, хворые. Щас, мы вы вас лечить будем. Пошли.
Сказано, сделано. Девицы запахнулись серыми простынями. Ну, не идти же голышом? А вдруг, не одни мы решили попарится?
Тома подхватила кувшин кислой, Любаня косицу вяленого мяса и мыску пасты. А вот мы, как сидели на кровати, так и остались сидеть.
***
Не знаю на счастье ли на беду, входная дверь распахнулась, вошли мужики в военной форме. Сделай девчонки ещё один шаг, припечатало бы их дверью. Отскочили наши красотки, шарахнулись в сторону, и забились в угол. Тома разлила кислую, Любаня измаралась пастой, сидят, жмутся друг к дружке глазёнками хлопают.
На пороге стоят трое, за их спинами Воха банщик топчется. Троица выстроилась у двери, Воха Обух остался за порогом. Банщик, мужик не из робких, если нужно припечатает, мало не покажется. Рука у него тяжёлая, прилепит, да так что одними синяками не отделаешься, покалечить может. Имеет на то полное право, банька-то его, озорничать здесь не позволительно. А двери ногой отворять, так это вообще дело последнее, тут уж любой хозяин не сдержится. Так было всегда, но не сегодня. Воха молчит, прячется за спинами не прошеных гостей.
— Кто из Вас Зайтан?! — Грубо спросил низкорослый крепыш.
— Он. — В один голос ответили девицы, тычут пальцами в мою сторону.
— И что? — Полюбопытствовал Гунька. — Чего надо?
— Заткнись. — Рявкнул крепыш. — А ты. — Быстрый взгляд ковырнул по мне и переполз на девчонок. Тома хлопает глазёнками, простыня сползла, открылась грудь. Крепыш облизал губы и приказал. — Собирайся Зайтан, с нами пойдёшь. А ты рыжий. — Крепыш высокомерно осмотрел Гуньку. — Сиди тихо, не вякай.
— Чего? — Гунька поднялся. — Ты на кого пасть раззявил? А пошли на свежий воздух. Там и поглядим, какой ты смелый да умелый?
— Можно и поглядеть. — Крепыш с прищуром осматривает голого Гуньку. Тот хоть и плохо видит на один глаз, но этого незаметно. А вот то, что Гунька на голову выше, да и в плечах куда шире низкорослого это и подслеповатый заметит. Я молчу за кулаки, они у Гуньки как кувшины для кислой.
— Пошли недомерок. За уши оттреплю. — Решимости Гуньки не занимать. Не впервой ему выяснять отношения за воротами. Частенько доводилось выходить одному против двоих, а порой и троих обидчиков.
— Отставить!!! — Гаркнули у Вохи за спиной. Тот попятился и сбежал. — Брысь отсюда. — Глядя на девиц приказал Михалыч. Повторять дважды не пришлось. Девки похватали вещи и убежали прочь, прихватили кувшин кислой, косицу мяса и пасту.
— Вон тот. — Вытянувшись в струну доложил крепыш. — А этот. — Взгляд отметил Гуньку. — Фраерок ушатаный. Стрелку забил.
— Стрелку говоришь? — Михалыч присел на лавку, стряхнул со стола крошки. — И что ты ему ответил? — Взгляд смерил крепыша, перелез на Гуньку.
— Ничего. Ответки не было. Всё помню.
— А как же — стрелка святое дело? За базар нужно отвечать? Не твои ли это слова Крюк?
— Так это. — Хлопает Крюк глазами, глядит то на Гуньку, то на меня. — Ты же сам запретил разборки с местной босотой.
— Верно, запретил. А чего припёрлись? На хату вломились, беспредельничаете. — Голос Михалыча напитался злостью. Ходят желваки, взгляд суровый. — По какой нужде заявились лишенцы? Зачем людям праздник испортили? — Михалыч приложился к кувшину, хлебнул кислой.
— Ветеринар послал. Вон того, — палец ковырнул в мою сторону. — Его велел привести.
— Так бы сразу и сказал. — Поутих Михалыч, опустил голову. — Куда велел?
— В номера, куда же ещё? — Подал голос худой, долговязый. Похоже, он не совсем здоров, лицо бледное, глаза впалые красные.
— Ступайте. Сам приведу.
— Так это. — Крепыш затоптался на месте. — Ветеринар
велел.
— А ты Крюк, часом не оглох на оба уха? — Тихо спросил Михалыч. — Может прочистить?
— Понял. — Крепыш кивнул и ушёл. Следом за ним чуть ли не наперегонки рванули и остальные.
Оставшись с нами наедине, Михалыч закурил. Хлебнул кислой, тяжело вздохнул и глядя на меня тихо спросил.
— Куда вляпался? Рассказывай всё как на духу.
— Лихо ты их завернул. — Гунька пританцовывая на одной ноге надевает штаны. — А чего они от нас хотели?
— Бродяга! — Окликнул Михалыч. — Говори, чем Ветеринару не угодил? Зачем ты ему?
— Не знаю я никакого Ветеринара. Даже не слыхал о таком. И этих тоже не знаю. Первый раз вижу.
— Странно получается. Ты никого не знаешь, а посыльных именно за тобою прислали. Может, просветишь, откуда такая популярность?
— Не собираюсь я ничего объяснять. Сказал не знаю, значит не знаю.
— Придётся. — Курит Михалыч, глядит как я одеваюсь. — Лучше мне, чем Ветеринару. Поверь Бродяга, страшный он человек, опасный.
— Сколько я тебе задолжал?
— Ты о чём? — Михалыч раздавил в тарелке окурок.
— О патронах. Схожу в схрон, вернусь, отдам долг.
— Забудь. Не нужны мне твои патроны. Дикие вы здесь. На патроны еду и девиц покупаете. Хотя? — Михалыч снисходительно улыбнулся и резко помрачнел. — Плохи наши дела мужики. Хуже и не придумаешь. Закрылась лавочка.