Зайтан-Бродяга (СИ)
— Мне-то откуда знать? Не пускают. — Карлуха пожал плечами и принялся собирать мои вещи. — Ты это. — Коротун сунул под мышку ботинок, покрутил носом. — Прижмёт по нужде, ступай туда. — Взгляд пополз к арке. — За той каменюкой нужник имеется. Ты отмокай, если что, я неподалёку. — Подмигнул мелкий, поднял мою куртку и ушёл.
По берегу синяя глина твёрдая точно камень, гладкая, но нескользкая. Прошёл я по ней, слез в воду. Бусы вещ неудобная, тяжёлые они и тарахтят. Иду осторожно, крадучись, придерживаю ракушки. Заводь здесь, воды выше щиколотки. Улёгся и тут же вскочил. Глина прогнулась, мягкая она податливая.
— Что, испугался? — Окликнул Сюндель.
— Не то что бы очень. — Стою топчусь на месте. Глина под ногами как трава на болоте, мягкая того глядишь порвётся.
— Не бойся. — Сюндель присел. — Ложись и блаженствуй. Не знаю, что это? — Приятель погладил гладкий камень запечённой глины. — Польёшь водой становится мягкой как пластилин. Высохнет и опять камень. Удобная штука.
— И что в ней удобного? — Боязно мне ложиться, а выходить из тёплой воды не хочется.
— Ты ляг, сам всё поймёшь.
— Ну не знаю. — Потоптался, присел. Глина прогнулась, приняла нужную форму. Сидеть удобно, точно на перине. Осмелел и прилёг.
— Я же говорил. — Сюндель поправил свои бусы, поднялся. — Ладно, ты купайся. Пойду я, не буду мешать.
Лежу в мягкой глине, радуюсь жизни. Ничего не давит, хорошо и удобно, под головой вздулся волдырь как подушка.
Повернулся на бок, глина прогнулась, лёг на спину и опят удобно. Глина она и есть глина, куда примнёшь, туда и уляжется. Хороша водичка, не хуже, чем в бане. Закрыл глаза, отдыхаю. И тут меня ущипнули. Поднял ногу, поглядел. Нет волдыря, не вижу укуса, вспомнил о рыбках. Лежу, жду, ничего не происходит. Уселся, глина прогнулась, воды по грудь. Переливается водица, тысячи рыбёшек с синими боками, кружат большой стаей. Набросились на меня со всех сторон. И откуда они только взялись?
Поначалу растерялся, хотел было выскочить. Посидел, чуть пообвык и улёгся. Щиплют рыбёшки за пальцы рук и ног. Особо настойчиво клюют в пятки. Щекотно конечно, но и приятно, врать не стану понравилось мне.
Разморило, уснул. Не знаю сколько прошло времени, может несколько минут, а может и весь час с хвостиком. Разбудили громкие голоса и улюлюканье. Такое УЛЮ-УЛЮ я уже слыхал на болоте прошлой ночью. Лежу, слушаю, глаза не могу открыть, спать хочется.
— Бродяга! — Зовёт Карлуха. — Вылезай. Праздник начинается. Там эти. — Коротун взъерошил волосы. — Мохнорылые пожаловали. Колпаки надели, одежды по полу волочатся.
— Какие ещё мохнорылые? — Спросонку трудно понять о чём лопочет мелкий.
— Какие-какие? Болотники. — Злится Карлуха. — Одевайся, вещи просохли.
Вылез из воды, холодно. Гляжу по сторонам, вода, камни. Карлуха ботинки суёт. Взял штаны. Чистые они и сухие, стало быть спал долго. А вот ботинки всё ещё мокрые. Ну да ничего, на мне досохнут.
— Пошли. — Торопит Коротун, тянет за руку. — Девку притащили, голую. Сам видал.
— Какую девку? — Сбрендил мелкий, лопочет невесть что. Шагаю в полудрёме. Тащит меня приятель за руку, спотыкаюсь на гладком полу.
— Голую. — Повторил Коротун и остановился. Стукнул меня ногой и потребовал. — Просыпайся. Хватит дрыхнуть.
— Не сплю я. — Выдохнул, потираю лодыжку. — Чего дерёшься, больно же.
— Переживёшь. — Шипит Карлуха. — Девку что мы поймали, притащили на верёвке. Теперь понял?
— Понял. — Я кивнул. — Зачем притащили?
— А я почём знаю? Может, тебя ещё рас стукнуть? — Карлуха почесал нос, зарылся маленькой ладошкой в шевелюру и давай чесаться. — Не проснёшься, в коленку садану.
— Я тебе садану. — Потёр глаза и пригрозил кулаком. — Разморило. Вздремнул самую малость.
— Ага. — Коротун улыбнулся, выставил напоказ кривые зубы. — Видал я, как ты вздремнул. Спишь на ходу.
— Сплю. — Отпираться нет смысла. — А где наши?
— Сюндель был там. — Палец указал на камни, из-за них и слышится улюлюканье. Сейчас оно не такое громкое как минуту назад. Коротун поковырял пальцем в ухе и криво улыбаясь, объявил. — Михалыч трёкнулся.
— Это как?
— А вот так. — Карлуха покрутил пальцем у виска. — Свихнулся он. Насобирал пригоршню стекляшек. Перебирает их как крупу и лыбится.
— Лыбится?
— Ага. Радуется. — Карлуха пошёл вперёд, тронул рукой синее стекло в стене. — Он и к этой штуке прикладывался. Вырвать хотел, болотники отогнали.
— Зачем ему? — Я подошёл к стекляшке, потрогал. Холодная, светит голубым, по краям чуть мутное. Наверное, из таких штук делали бутылки? Не все конечно, зелёные, красные и чёрные из другого стекла.
— Пошли. — Торопит Карлуха. — Вон они у стола. Дармовую еду трескают.
Михалыч, Сюндель и Гунька трутся возле столов с едой, расхаживают, кушают. Неподалёку столпились болотники. Много их. Здесь и здоровенные с завитушками и мелкие вроде тех что лопатины у нас отобрали. Стоят болотники в остроконечных шапках. Одни только шапки и видать.
— Здорово. — Михалыч вытер о штаны руку и протянул мне. — Ты как? Рёбра не болят?
— Нормально. — Кивнул, пожал крепкую ладонь. — А чего так шумно? Что там?
— Да чёрт их знает? — Полным ртом ответил Сюндель. — Девку притащили. Раздели догола, теперь чем-то мажут. Чувствуешь, болотом потянуло?
Я принюхался, пахнет не очень, но не болотом. Чернилкой подванивает, травники эту траву на топях осенью режут. Не знаю какое зелье они из неё варят? Видал я её в каждой избе, травники вешают на пороге. Заходишь и головой цепляешься.
— Видал? — Михалыч показал мне синюю стекляшку. Глаза у Михалыча горят, улыбка до ушей. — Вон за тем камнем нашёл.
— И что? — Гляжу на Михалыча, а он в кармане роется.
— Как это что? — Хлопает глазами. — Это же алмаз. Понимаешь?
— Ага. — Я кивнул, поправил на шее бусы. Взял с тарелки кусок мяса, стручок кислухи и отошёл. Прав Карлуха, свихнулся Михалыч.
Не успел я доесть как улюлюканье стало громче. Болотники точно сошли с ума. Орут, руками машут. Те, здоровенные с завитушками выстроились вряд и оттеснили толпу к стене. Освободили проход. От арки, через которую я пришёл послышался гул и грохот, точно ветер играет листом железа. Толпа притихла.
Карлуха потянул меня за руку, не видно ему из-за стола. Вышли мы с Коротуном и встали неподалёку от болотников с завитушками. Глядим на арку. От озера слышится лёгкое шипение, и вода капает. Ластоногие почти не дышат, замерли точно окаменели. И тут как загрохочет, вода в озере забурлит, пар поднимается точно в парилке. Заволокло им всю округу.
— Чего это? — Шепчет мелкий, невидно его хоть и стоим рядом.
— Молчи. — Прошипели в ответ.
— Руки прибери. — Злится Карлуха, толкает меня в бок. Пинает ногой. — Бродяга, прибери, царапаешь.
— Какие руки? — Договорить не дали, прикрыли рот холодной ладонью.
— Молчи. — Шипят в самое ухо.
Пролился пар холодной росой, пахнуло лесом и свежескошенной травой. Карлуха сбежал, нет его рядом. Да и болотников тоже нет. Стою один, гляжу куда на арку. Вот только нет её, белое всё. Осмотрелся, столов и камней тоже не видать, всё окутано паром. И только вокруг меня его нет. Стало как-то не по себе.
— Не дай пропасть. — Слышится тихий шепот. — Спаси Бродяга. Помоги.
Стою, верчу головой. Кто говорит, откуда? Куда не глянь пар, застыл он в одной поре, точно замёрз. Сделал несколько шагов, впереди облако. Протянул руку, провалилась она, ушла, потерялась в молочном мареве.
— Помоги. — Шепчет всё тот же голос. — В долгу не останусь. Спаси.
Сердце стучит громко, колотится оно. Верчусь на месте, машу руками, рвётся марево, опадает большими хлопьями, точно не пар это, а паутина. Холодная как снег, хрупкая как первый лёд. Падает на камень, звенит, разбивается.
— Бродяга! — Окликнули сзади. — Чего застыл? Подойди.
Потёр глаза, загремели бусы. Шумно вокруг, гомонят болотники. Воняет чернилкой. Карлуха стоит рядом, дёргает за рукав. Каменные стены, столы. Михалыч, Гунька, Сюндель.