Зайтан-Бродяга (СИ)
— Может объяснишь, что происходит?
— А что происходит? — Хлопает глазищами. — Бродяга, ты чего? — Обняла, поцеловала в губы. Крепко поцеловала, сладкие у неё поцелуи. Как после такого можно злиться? Я и позабыл о чём хотел расспросить?
— Пропал наш Бродяга. — Подначивает Карлуха. — Был
мужик и нет его.
— Много ты понимаешь. — Ворчит Серёга.
— Ты чего злишься? — Улыбается Кхала заглядывает мне в глаза. — Окрепни денёк другой. Камни там, осыпи. Мост впереди, береги силы.
— Видел я это место.
— Когда? — Смотрит, сдвинула к переносице нити бровей. Взгляд внимательный, пропала улыбка.
— Не знаю. Этот мост. — Указал пальцем. — Он красный, плющ его выкрасил. Вагоны там, много их.
— Да. И вагоны, и плющ. — Кивнула Кхала. — Вот уж не и думала. — Взяла за руку, поцеловала в щеку и говорит. — Да ты у меня великий путешественник. В эти места мало кто дорогу знает.
— Не был я здесь.
— Отдыхай. — Погладила ладошкой по щеке. Глядит улыбается. — Вернусь, договорим. Взяла флягу из тыквы, в ней налит отвар для скуластого людоеда. Втроём они и ушли.
Резво бегает Кхала между деревьев, ловко огибает кусты и колючий бурьян, а он в этих местах выше человеческого роста. Скуластый тоже шустрит, но не так как она, отстаёт самую малость. А вот Серёга в хвосте плетётся, рубит тесаком высокую траву, корявые ветки синецвета, ойкает и айкает. Да оно и понятно почему, куда не сунься везде колючки. Мошки и букашки роятся, висят над Серёгой чёрной тучей. Всполошил он их, потревожил.
— Бродяга. — Позвал Карлуха, улыбка до ушей. Сидит мелкий на травке, поглаживает древко секиры. — Отыщем тайник, куда потом? Где будем искать пристанище?
— Кто где. — Присел рядом потрепал мелкого за кудри. — А куда ты хочешь?
— Я? — Спросил Карлуха и призадумался.
— Какие будут предложения? — Полюбопытствовал Рафат. — У вас, есть большие города? Хотелось бы посмотреть, как живут люди в ваших краях.
— Вот ты дурень. — Хохотнул Карлуха. — У нас и маленьких отродясь не было.
— Как это не было. — Толкнул я мелкого в бок. — А Тихий?
— Что Тихий? — Поскрёб Карлуха затылок, покрутил носом. — Люди там не живут. Искатели бродят, а жить в Тихом нельзя.
— Радиация? — Спросил Рафат и уселся, напротив. — Как у нас в Чернобыле?
— Где? — Глядит Карлуха на Рафата с прищуром. — Не знаем мы таких слов. Вы с Серёгой, точно с дерева упали. Знаете, много это хорошо. А вот разговариваете непонятно это плохо.
— Что у Вас происходит? Как живёте? — Пришло и моё время задавать вопросы. У Серёги что не спроси отмалчивается, а если и говорит, всё больше скомкано и непонятно.
— Плохо живём. — Опустил Рафат голову, ковыряет пальцем дырку в штанах. — Война у нас.
— Война-война. — Передразнил Карлуха. — Что оно такое ваша война? Дерётесь?
— Хуже. Убивают нас. Напали и убивают.
— Разбойники? — Хмурит Коротун брови, покусывает губу. — Вот гады. Вам бы к воякам сходить. Они этих. — Карлуха потряс кулаком. — Быстро приструнят. К нам как-то наведывались душегубы. Давненько это было. Мы Маркела к воякам послали. Перебили вояки душегубов, всех постреляли.
— Слабенькие наши вояки. Не справляются.
— Какие же это вояки? — Почёсывает Карлуха шею, гримасничает. — Вам бы наших позвать. Они уж точно справятся.
— Танки, пушки. — Пояснил я. — Серёга мне рассказывал. Одной бомбой, можно высоченный домину свалить. Вояки с вояками воюют.
— И кто побеждает? — Взял Карлуха секиру, потрогал пальцем остроту. — Плохие или хорошие?
— Как по мне, плохие. Для Серёги они хорошие. Предали нас, обманули.
— Гад ворота отворил? — Злится Карлуха. — В Бочке тоже такой был, Хутька-Шепелявый. Мирку-Кривоногого ножичком ткнул и чуть было калитку не отворил. Так мы этого гада, там же на воротах и вздёрнули.
— А как Вы распознаёте, кто хороший, а кто плохой?
— Легко распознаём, по шевронам и флагам. — Пригладил Рафат бороду, сорвал травинку, сунул в рот. — Жили мы не богато, но и не голодали. Между собою собачились, не без этого. Мы погрызлись, мы и помиримся. Соседи у нас ушлые. Сами не живут и другим не дают. Мало им своей большой помойки, хотят, чтобы и соседи в дерьме ковырялись.
— А вы, от них забором отгородитесь. — Предложил Карлуха. — Нарубите деревьев, сделайте колья. Можно ров отрыть, водой заполнить.
— Нет таких заборов что бы от подлости и зависти защитили. Большая у них страна, людишки злые. Оружия много, а дураков ещё больше.
— Теперь всё понятно. — Выдохнул Карлуха. — Дурень с ружьём, что дитя со спичками. Не хату, так сеновал спалит. Слышь, Бродяга? — Позвал мелкий. — Когда я стану горбатым, ты от меня не отвернёшься?
— Что на тебя нашло? — Ответил вопросом на вопрос и принялся снимать ботинки. Не удобная обувь, обмотки сбиваются вот и приходится часто их перематывать.
— Почему молчишь? С горбатым задружишься?
— Да я и с рогами тебя приму. Горб не помеха. Я тут подумал. — Договорить не успел, букашка села на шею и ужалила. Зашипел я и давай тереть, волдырь вздулся.
— И о чём ты подумал? — Карлуха придвинулся ближе. — Про горб?
— Дался тебе этот горб? Ещё не факт, что он у тебя вырастет. — Улыбнулся, потёр шею и потрепал друга за шевелюру. — Меня тут одна идея посетила. Хочу найти хорошее местечко, там и построю новый дом. Ты как, готов к переменам? Поможешь дом строить?
— А разве такое бывает? Какой ещё дом? Чем можно его построить? Где?
— Руками, чем же ещё? Но вот где, пока не знаю. — Сорвал охапку травы и принялся натирать ботинки. Даже не знаю, зачем я это делаю?
— Странная штука жизнь. — Коротун прихлопнул на щеке мошку, раздавил её пальцами, посмотрел и горестно выдохнул. — Вот она судьба-судьбинушка. Летала себе букашка по цветочкам ползала. А тут рас и нет её. Скажи мне Бродяга, зачем я её убил? Мог и не делать этого.
— По дерьму она ползала. — Уточнил я. Не доводилось мне даже слышать о таком — убил, а мог и не убивать. Глупости болтает Коротун.
— По дерьму? — Переспросил Карлуха и выбросил букашку. — А мы почём ползаем? Велика ли разница между нами и мухами?
— Лично я, не вижу разницы. — За моей спиной появился Рафат. Отходил он в сторонку по нужде. — Вот что я тебе скажу приятель. Вся наша жизнь, как полёт навозной мухи. — Рафат потёр ладони и уселся перед Коротуном. — Летим мы от одной кучи навоза к другой. Пока в полёте, думаем, мечтаем — следующая куча будет ароматной и еда куда вкуснее чем на прежнем месте. А как прилетим, сядем, понюхаем и попробуем. — Рафат тяжело вздохнул, пригладил бороду. — По факту тот же навоз. Вот и летаем в поисках счастья. Пока летим, есть надежда.
— Хорошо сказал. — Карлуха оживился, глаза заблестели. — Мухи они и есть мухи. Мы-то не букашки, можем и не лететь в дерьмо. Слышь, а ты почему с бородой ходишь?
— Чего? — Рафат как, впрочем, и я, сильно удивился такому вопросу. Брови бородача поднялись домиком, нижняя губа отвисла. С минуты поразмыслил, почесал за ухом и спросил. — А что тебе до моей бороды?
— Ничего. — Коротун завертел головой. — Если нравится, ходи. А вот я, обрею волосы.
— Зачем? — В один голос спросили мы.
— Не муха я. — Бойко выпалил Карлуха. — Это она пусть летает от кучи к куче. С волос и начну менять свою жизнь.
— Ну, не знаю. — Замялся Рафат, поглаживает бороду. — Обреешь голову, думаешь, что-то изменится?
— Да, изменится. — Карлуха запустил ладонь в шевелюру, прошёлся по ней как гребёнкой и поскрёб затылок. — Сколько себя помню, всегда ходил лохматым. А вдруг, всё дело в волосах? Остригу, и наладится жизнь.
— Тогда. — Рафат поднялся, протянул Карлухе руку. — Решено. Сбрею бороду.
Обменялись рукопожатиями, посмотрел я на них и улыбнулся. Причуды не имеют границ. Хотел было отпустить колкость, но сдержался. Не поймут они, не в бороде и волосах прячутся наши беды. Не мы виновники злоключений, мир в котором живём так устроен. Потому-то и похожи мы на мух, радуемся новой куче с дерьмом. Как можем, так и приспосабливаемся. Размышляю и слежу за коричневой букашкой, ползёт она по большому колючему листу. Бестолковая козявка не знает, лезет она в ловушку. Бойко перебирает лапками, падает, снова взбирается, настойчиво и упорно ползёт к паутине. Паука я не вижу, но уверен, рядом он. Прячется, ждёт добычу. Букашка ползёт, я смотрю. Что-то меня насторожило, тихо как-то. Поднял голову, оглянулся, стоят Карлуха и Рафат, глядят на меня.