Зайтан-Бродяга (СИ)
— Хорошо бы. — Кивнул в знак согласия и заметил на боку Скуластого повязку. Перевязал крукль сам себя, приложил молодой криволист и стянул рваной тряпкой. Получилось не так хорошо, как это делает Кхала, криво, косо, но раны прикрыты. А вот кровь не смыл, присохла она на шерсти и штанах.
— Проснуться. — Заверил Скуластый. — Когда я здесь был последний раз. Чкхныхты людей спать уложили. Отбил я одного. Других не успел, задрали их. Спал он долго, я искупался, мясо пожарил, а он всё спит и спит.
— И что было потом?
— Тебе это не понравится. — Опустил крукль морду.
— Слышь? — Отошёл я к кустам, достал тесак из колючих веток. — А давай поговорим? Вопросов у меня к тебе много. Не разберусь кто ты? Зачем с нами пошёл?
— Это всё? Если нет, дальше спрашивай. Выслушаю, на все разом и отвечу. — Взял Скуластый ветку и рубанул по ней Карлухиной секирой. Ловко он управляется с секирой, одним ударом отсекает нужный кусок, даже доламывать не нужно. А ветка я вам скажу не маленькая, с руку толщиной. Теперь мне вообще не понятно, почему он взял дубину, а секиру мне отдал? Дубины ненадолго хватило, топорякой мог бы всех зверюг изрубить. Заметил нелюдь моё замешательство, перестал рубить, уселся. Посмотрел на меня с прищуром и заговорил. — Да ты не бойся. Не дрожи как хвост. Не трону я тебя.
— Да кто тебя боится? Придумал такое. — Соврал я. — Холодно, ветер до костей пробирает
— Ты где ветер увидал? Глаза протри, листья не колышутся. На реке волны, здесь тихо. — Людоед задрал голову, почесал шею. — Вижу, боишься. Озираешься, глядишь с опаской. С первой минуты, на меня косишься. Думал я не замечу, как ты следишь за каждым моим шагом. Идёшь всегда позади, присматриваешься, принюхиваешься. Плохого я ничего не сделал. Не бил я тебя и не связывал. За яму прости, да, это я тебя в неё оттащил, спасти хотел. Кханкая сказала — знаешь ты о многом. Вот я и не дал пряхам в твою голову залезть. И Серёгу я на крюк не цеплял, пальцем не тронул. Почему глядишь как на зверя?
— А ты и есть зверь, людоед, нелюдь. — Отпираться нет смысла, решил сказать всё что думаю. — Красиво рассказываешь. Вот только не верю я тебе. Там, в гостях у бабушки, ты в словах путался, за простачка себя выдавал, дурака ломал. И тут вдруг такое.
— Какое?
— А всё это. — Развёл я руками. — Заботой окружил. Воздух нюхаешь, точно боишься кого-то. От кого бежишь? Расскажи. Или ты нам не доверяешь?
— Вам? — Переспросил Скуластый и скривился, точно съел ягоду терновку. — Ты хотел сказать, тебе?
— Хорошо, пусть будет мне.
— Ты кхаутан. Тебе нельзя доверять. — Поглядел на меня, оскалился и принялся рыть яму. Разгрёб руками песок, подготовил место для костра. Вытер о штаны ладони и полез в карман, достал замотанные в тряпицу камни. Собрал добрую охапку подсохшей травы, и давай высекать из камней искры. Трава хоть и жёлтая, только не загорится она. Влажно здесь, сыро.
— Держи. — Бросил ему коробок спичек. Не глядел крукль в мою сторону, поймал, не поднимая головы. Ловко он это сделал.
— Оставь себе. — Совсем не приветливо ответил нелюдь и запустил в меня спичками.
— Вот и поговорили. — Поднял коробок, спрятал в карман. Рубанул тесаком воздух и пошёл.
— Далеко не уходи. — Посоветовал Скуластый. — Чкхныхты перестали драться. В стае новый вожак. Не думаю, что они решаться напасть, но всё же.
— Вот и отлично, свежиной побалуешься. — Не оглядываясь, на одном дыхании выпалил я. — Сам же сказал, человечина вкусная.
— Да, вкусная. Живу я по законам своего рода племени. Познаешь себя, тогда и поговорим. — Стоит скуластый у меня за спиной, дышит в затылок. Сердце у меня колотится, вот-вот выскочит из груди, стою, боюсь пошевелиться. — Помоги. — Уже издалека попросил Скуластый. — Хватай за хвост. Вдвоём сподручней. Наши проснуться, поедят мяса. Путь не близкий, покушать нужно. До темна нужно укрыться в городе. Есть у меня одно местечко, надёжное, все поместимся.
— Что? — Прохрипел я и медленно повернулся. Скуластый возится с ползучей. Не знаю, что он увидел на моём лице, но работу свою бросил и подошёл.
— Не моя вина что я таким родился. И ты не виноват, что рождён далеко за горами. Научись доверять.
— Кому, доверять?
— Мне. — Скуластый ударил себя кулаком в грудь и указал пальцем на холмы плетухи, спят под ними Кхала, Серёга, Карлуха и Рафат. Спят и не о чём не догадываются. — Они все разные и даже тебе не по силам это изменить. Кханкая, шигжих, чужеземцы, думаешь просто так все они рядом с тобою? Запомни Бродяга, доверие — это главное. Один не выживешь, даже если ты кхаутан. Нужна семья. — Скуластый поманил рукой и вернулся к ползучей. — Держи здесь, я шкуру сниму.
Сдирает нелюдь чулком змеиную шкуру, я помогаю. На этом моя помощь с разделкой свежины и закончилась. Приставил меня Скуластый к костру. Велел разжечь огонь и завалить палками. Этим я и занялся. Натаскал веток, распалил костёр.
Сижу, побрасываю в огонь сучья, в голове неразбериха. Хочу упорядочить мысли, но что-то не получается. Не должен я доверять людоеду, нелюдь он. А если посмотреть с другой стороны? Правильные слова говорит Скуластый, доверие — это главное. В Тихом одиночки живут дольше, здесь же одному не выжить. Разные мы, и это тоже верно. Кхала совсем не такая как я. Мысли умеет читать. А я вообще кто? Запутал меня крукль, в башке кавардак, ничего не понимаю. Кто такой кхаутан? Почему Скуластый решил — рождён я далеко за горами? Где они? Бросаю ветки, погряз в раздумьях. С каждой минутой мысли всё мрачней и мрачней.
Распотрошил Скуластый змею, отнёс кишки к реке. Вернулся мокрый, умытый, принялся рубить ползучую на большие куски. Надоело мне сидеть у огня. Подошёл к людоеду, сел, смотрю как он работает.
— Грустишь? — Спросил крукль и поскрёб щеку. Размазал по морде свежую кровь. Он и до этого не был милашкой, а теперь и подавно урод-уродом. — Гони прочь страхи. — Присоветовал Скуластый. — Всё обойдётся. Кханкая с нами, не пропадём.
— Кто такой кхаутан? Что это?
— Не скажу. — Завертел головой Скуластый. — Кханкая расскажет. Она больше знает.
— О пряхах тоже не расскажешь?
— Почему же, расскажу. Что ты хочешь узнать?
— Зачем ты им помогал?
— Выбора не было. — Тяжело выдохнул нелюдь. — Поймали меня. Вот и пришлось делать всё то что велели. И людей ловил и зверьё отлавливал.
— Попадись ты мне в Тихом. — Заглянул людоеду в глаза. — Убил бы не задумываясь.
— Не ты один такой. — Скуластый отсёк тесаком кусок мяса, отложил на траву. — Все кроме кханкхая желают мне смерти.
— Что такое кханкая?
— Тоже что и печатницы, но с одной разницей. Кханкая приходят и уходят, а печатницы-айкхи остаются. — Скуластый отогнал мошку, мазнул грязной рукой себя по лицу, добавилось кровавых полос. — Кханкхая всем помогают, добрые они. Айкхи совсем другие. Мужика кем бы он ни был, человек, крукль, гуатр или шимб, окрутят, в постель затащат. Познаешь их любовь, голову потеряешь.
— Про кханкая так же говорят. Печатницы слепые, горбатые, живут в норах.
— Кто живёт в норах? — Рубит крукль змею, усердно работает.
— Печатницы.
— Шахши уштр. — Прорычал крукль и отложил тесак. — Слепая, горбатая дрянь мой народ держит в неволе. За перевалом много земли. Зелено там, хорошо. Только нет жизни.
— Ты и там бывал?
— Бывал. — Кивнул Скуластый. — Пряхи в большой дружбе с шахши уштр.
— Дорогу через болото знаешь?
— Нет, дороги я не знаю. Пряхи нас туда переносили, как они это делают не спрашивай, не скажу.
— Как ты у прях оказался?
— За огнём следи. Отойти мне нужно. Принесу травы. Мясо обернём, зароем в угли. Подбрось ещё веток.
— Ступай. Подброшу.
Вернулся людоед довольно скоро и опять мокрый. Притащил большую охапку речной травы стебельник. Травка такая, широколистая, солёная с горчинкой и попахивает неприятно. Рычит крукль, довольный он, улыбается.
— Чему радуешься? — Спросил ковыряю палкой угли, возвращаю в костёр угольки что вывалились.