Алхимик
Часть 17 из 19 Информация о книге
— Не нас, а тебя, — отвечал Алхимик. — Я-то умею превращаться в ветер. * * * На второй день юноша поднялся на вершину скалы, стоявшей возле лагеря. Часовые пропустили его беспрепятственно: они уже слышали, что объявился колдун, умеющий превращаться в ветер, и старались держаться от него подальше. А кроме того, пустыня лучше всякой темницы. И весь день до вечера Сантьяго вглядывался в пустыню. Вслушивался в своё сердце. А пустыня внимала его страху. Они говорили на одном языке. * * * Когда настал третий день, вождь собрал своих военачальников. — Мы увидим, как этот юноша обернётся ветром, — сказал он. — Увидим, — ответил Алхимик. Сантьяго повёл их к тому самому месту, где провёл вчера целый день. Потом попросил сесть. — Придётся подождать, — сказал он. — Нам не к спеху, — отвечал вождь. — Мы люди пустыни. * * * Сантьяго смотрел на горизонт. Впереди были горы, песчаные барханы, скалы; стелились по пескам растения, умудрившиеся выжить там, где это было немыслимо. Перед ним лежала пустыня, он шёл по ней в течение стольких месяцев и всё равно узнал лишь ничтожную её часть. И встретил на пути англичанина, караваны, войну между племенами, оазис, где росло пятьдесят тысяч пальм и было вырыто триста колодцев. — Ну, — спрашивала его пустыня, — чего тебе опять надо? Разве мы вдосталь не нагляделись друг на друга вчера? — Где-то там, среди твоих песков, живёт та, кого я люблю, — отвечал Сантьяго. — И когда я гляжу на тебя, я вижу и её. Я хочу вернуться к ней, а для этого мне необходима твоя помощь. Я должен обернуться ветром. — А что такое «любовь»? — спросила пустыня. — Любовь — это когда над твоими песками летит сокол. Для него ты как зелёный луг. Он никогда не вернётся без добычи. Он знает твои скалы, твои барханы, твои горы. А ты щедра к нему. — Клюв сокола терзает меня, — отвечала пустыня. — Годами я взращиваю то, что послужит ему добычей, пою своей скудной водой, показываю, где можно утолить голод. А потом с небес спускается сокол — и как раз в те минуты, когда я собираюсь порадоваться тому, что в моих песках не пресекается жизнь. И уносит созданное мною. — Но ты для него и создавала это. Для того, чтобы кормить сокола. А сокол кормит человека. А человек когда-нибудь накормит твои пески, и там снова возникнет жизнь и появится добыча для сокола. Так устроен мир. — Это и есть любовь? — Это и есть любовь. Это то, что превращает добычу в сокола, сокола — в человека, а человека — в пустыню. Это то, что превращает свинец в золото, а золото вновь прячет под землёй. — Я не понимаю смысла твоих слов, — отвечала пустыня. — Пойми тогда одно: где-то среди твоих песков меня ждёт женщина. И потому я должен обернуться ветром. Пустыня некоторое время молчала. — Я дам тебе пески, чтобы ветер мог взвихрить их. Но этого мало. В одиночку я ничего не могу. Попроси помощи у ветра. * * * Поднялся слабый ветерок. Военачальники издали следили за тем, как юноша говорит с кем-то на неведомом им языке. Алхимик улыбался. * * * Ветер приблизился к Сантьяго, коснулся его лица. Он слышал его разговор с пустыней, потому что ветры вообще знают всё. Они носятся по всему миру, и нет у них ни места, где родились они, ни места, где умрут. — Помоги мне, — сказал ему юноша. — Однажды я расслышал в тебе голос моей любимой. — Кто научил тебя говорить на языках пустыни и ветра? — Сердце, — ответил Сантьяго. Много имён было у ветра. Здесь его называли «сирокко», и арабы думали, что прилетает он из тех краёв, где много воды и живут чернокожие люди. На родине Сантьяго его называли «левантинцем», потому что думали, будто он приносит песок пустынь и воинственные крики мавров. Быть может, в дальних странах, где нет пастбищ для овец, люди считают, что рождается этот ветер в Андалусии. Но ветер нигде не рождается и нигде не умирает, а потому он могущественней пустыни. Сделать так, чтобы там что-то росло, люди способны; могут они даже разводить там овец, но подчинить себе ветер им не под силу. — Ты не можешь стать ветром, — сказал ветер. — У нас с тобой разная суть. — Неправда, — отвечал Сантьяго. — Покуда я вместе с тобой бродил по свету, мне открылись тайны алхимии. Во мне теперь заключены и ветры, и пустыни, и океаны, и звёзды, и всё, что сотворила Вселенная. Нас с тобой сделала одна и та же рука, и душа у нас одна. Я хочу быть таким, как ты, хочу уметь проникать в любую щель, пролетать над морями, сдувать горы песка, закрывающие мои сокровища, доносить голос моей возлюбленной. — Я как-то подслушал твой разговор с Алхимиком, — сказал ветер. — Он говорил, что у каждого Своя Стезя. Человеку не дано превратиться в ветер. — Научи, как стать тобой хоть на несколько мгновений. Вот тогда и обсудим безграничные возможности человека и ветра. Ветер был любопытен — такого он ещё не знал. Ему хотелось бы потолковать об этом поподробнее, но он и в самом деле понятия не имел, как превратить человека в ветер. А ведь он мог многое! Умел создавать пустыни, пускать на дно корабли, валить вековые деревья и целые леса, пролетать над городами, где гремела музыка и раздавались непонятные звуки. Он-то считал, что всё на свете превзошёл, и вот находится малый, который заявляет, что он, ветер, способен ещё и не на такое. — Это называется «любовь», — сказал Сантьяго, видя, что ветер уже готов исполнить его просьбу. — Когда любишь, то способен стать кем угодно. Когда любишь, совершенно не нужно понимать, что происходит, ибо всё происходит внутри нас, так что человек вполне способен обернуться ветром. Конечно, если ветер ему окажет содействие. Ветер был горд, а потому слова Сантьяго раздосадовали его. Он стал дуть сильней, вздымая пески пустыни. Но в конце концов пришлось признать, что хоть он и прошёл весь свет, однако превращать человека в ветер не умеет. Да и любви не знает. — Мне не раз приходилось видеть, как люди говорят о любви и при этом глядят на небо, — сказал ветер, взбешённый тем, что пришлось признать своё бессилие. — Может, и тебе стоит обратиться к небесам, а? — Это мысль, — согласился Сантьяго. — Только ты мне помоги: подними-ка пыль, чтобы я мог взглянуть на солнце и не ослепнуть. Ветер задул ещё сильней, всё небо заволокло песчаной пылью, и солнце превратилось в золотистый диск. * * * Те, кто наблюдал за этим из лагеря, почти ничего не различали. Люди пустыни уже знали повадки этого ветра и называли его «самум». Он был для них страшнее, чем шторм на море, — впрочем, они отродясь в море не бывали. Заржали лошади, заскрипел песок на оружии. Один из военачальников повернулся к вождю: — Не довольно ли? Они уже не видели Сантьяго. Лица были закрыты белыми платками до самых глаз, и в глазах этих застыл испуг. — Пора прекратить это, — сказал другой военачальник. — Пусть Аллах явит всё своё могущество, — ответил вождь. — Я хочу увидеть, как человек обернётся ветром. Однако имена тех, кто выказал страх, он запомнил. И решил, когда ветер уляжется, снять обоих с должности, ибо людям пустыни страх неведом. * * * — Ветер сказал мне, что ты знаешь любовь, — обратился Сантьяго к солнцу. — А если так, то должно знать и Душу Мира — она ведь сотворена из любви. — Отсюда мне видна Душа Мира, — отвечало солнце. — Она обращается к моей душе, и мы вместе заставляем травы расти, а овец переходить с места на место в поисках тени. Отсюда — а это очень далеко от вашего мира — я научилось любить. Я знаю, что если хоть немного приближусь к Земле, всё живое на ней погибнет, и Душа Мира перестанет существовать. И мы издали глядим друг на друга и издали любим друг друга. Я даю Земле жизнь и тепло, а она мне — смысл моего существования. — Ты знаешь любовь, — повторил Сантьяго. — И знаю Душу Мира, потому что в этом нескончаемом странствии во Вселенной мы с ней много разговариваем. Она рассказала мне, в чём главная её трудность: до сих пор лишь камни и растения понимают, что всё на свете едино. И потому не требуется, чтобы железо было подобно меди, а медь ничем не отличалась от золота. У каждого своё точное предназначение в этом едином мире, и всё слилось бы в единую симфонию Мира, если бы Рука, которая написала всё это, остановилась в пятый день Творения. Однако был и шестой.