Атлант расправил плечи

– Но он твой брат… разве для тебя это ничего не значит?

– Нет.

– Возможно, он иногда заходит слишком далеко, но это все пустая болтовня, просто модный вздор, он сам не знает, что говорит.

– Так пусть узнает.

– Не будь с ним жесток… он моложе тебя и… и слабее. Он… Генри, не смотри на меня так! Ты никогда на меня так не смотрел… Не нужно его пугать. Ты же знаешь, как ты ему нужен.

– А он это знает?

– Ты не можешь быть резким с человеком, которому ты нужен, это останется на твоей совести до конца твоих дней.

– Не останется.

– Ты должен быть добрым, Генри.

– Не должен.

– Имей же жалость.

– У меня ее нет.

– Хороший человек умеет прощать.

– Я не умею.

– Не заставляй меня думать, что ты эгоистичен.

– Я такой.

Глаза Филиппа перебегали с брата на мать. Он выглядел как человек, еще недавно уверенный, что стоит на гранитной твердыне, и внезапно обнаруживший, что она превратилась в тонкий лед, сплошь пошедший трещинами.

– Но я… – начал он и замолк; его голос звучал неуверенно, как осторожные шаги, проверяющие лед на прочность. – Разве у меня нет права на свободу слова?

– В твоем доме – пожалуйста, но не в моем.

– Разве у меня нет права на собственные мысли?

– Только за свой счет. Не за мои деньги.

– Ты не терпишь мнений, не совпадающих с твоими?

– Только не тогда, когда я оплачиваю счета.

– Разве не существует ничего, кроме денег?

– Существует. Тот факт, что эти деньги – мои.

– Но почему ты не хочешь рассмотреть и более вы… – он хотел сказать «высокие», но передумал: – …и другие аспекты?

– Нет.

– Но я тебе не раб.

– А я тебе раб?

– Не знаю, о чем ты, – он умолк, поняв, что имеется в виду.

– Нет, – продолжил Риарден. – Ты мне не раб. Ты свободен и можешь уйти отсюда в любое удобное для тебя время.

– Я… Я говорил не об этом.

– Зато я об этом говорю.

– Я не понимаю…

– Да неужели?

– Тебе всегда были известны мои политические взгляды. И прежде ты никогда против них не возражал.

– Это правда, – сурово ответил Риарден. – Наверное, придется объясниться. Я старался никогда не напоминать тебе, что ты живешь за счет моей благотворительности. Считал, что это твоя обязанность помнить об этом. Я думал, что любой человек, принимающий помощь от другого, знает, что добрая воля дающего – его единственный мотив, и единственное вознаграждение, которого он ожидает в ответ, – добрая воля. Но я вижу, что ошибался. Ты получал свой хлеб незаслуженно и сделал вывод, что признательность тоже не обязательна. Ты заключил, что я для тебя – самая безопасная мишень для плевков именно потому, что я держу тебя за горло. Ты решил, что я не захочу напоминать тебе об этом, из страха задеть твои нежные чувства. Хорошо, давай говорить прямо: ты – субъект моей милостыни, давным-давно исчерпавший свой кредит. Всякая привязанность, которую я к тебе питал, исчезла. Ты не вызываешь у меня ни малейшего интереса – ни твоя судьба, ни твое будущее. У меня нет причин кормить тебя. Если ты покинешь мой дом, мне все равно, будешь ты голодать или нет. Таково теперь твое положение здесь, и будь любезен запомнить это, если захочешь остаться. Если же нет, убирайся.

Но Филипп никак не отреагировал на слова Риардена, только немного втянул голову в плечи.


– Не воображай, что я наслаждаюсь жизнью здесь, – пролепетал он дрожащим безжизненным голосом. – Если ты думаешь, что я счастлив, то ошибаешься. Я все бы отдал, чтобы уйти, – слова подразумевали бунт, но в голосе звучала трусость. – Если ты и впрямь так думаешь, мне лучше покинуть твой дом, – слова утверждали, а в голосе звучал вопрос, но после паузы ответа не последовало. – Тебе незачем волноваться о моем будущем. Я никого не стану просить о помощи. Сам смогу о себе позаботиться, – слова адресовались Риардену, но глаза Филиппа обратились к матери. Та не издала ни звука, она боялась даже пошевелиться. – Я всегда хотел жить сам по себе. Всегда мечтал перебраться в Нью-Йорк, к своим друзьям… – Голос совсем затих, потом Филипп добавил, словно ни к кому не обращаясь: – Конечно, у меня возникнут проблемы с обеспечением моего социального положения… Год-другой мне нужны будут деньги… достаточные, чтобы поддерживать образ жизни, достойный моего…

– От меня ты их не получишь.

– Я и не просил тебя об этом, не так ли? Не воображай, что я не смогу достать их где-нибудь еще, если захочу! Не воображай, что я не смогу уйти! Я ушел бы сию же секунду, если бы думал только о себе. Но я нужен маме, и если я ее брошу…

– Не оправдывайся.

– И вообще, ты меня не понял, Генри. Я не сказал ничего, что могло бы тебя оскорбить. Я не говорил ничего о тебе лично. Просто рассматривал общее экономическое положение в стране с абстрактной социологической точки зрения, которая…

– Не оправдывайся, – повторил Риарден, резко оборвав его. Он смотрел на Филиппа в упор. Опустив голову, тот прятал глаза, лишенные выражения, как будто они ничего не видели вокруг. В них не отражались ни волнение, ни тревога, ни вызов, ни сожаление, ни стыд, ни страдание. Пустые глаза, не реагирующие на действительность и не пытающиеся ее понять, взвесить, составить правильное представление о ней; полные одной лишь бессмысленной ненависти. – Не оправдывайся. Просто держи язык за зубами.

Риарден отвернулся, испытывая отвращение, к которому все еще примешивалась жалость. Какую-то долю секунды ему хотелось схватить брата за плечи и крикнуть: «Что ты с собой сделал? Как дошел до того, что от тебя почти ничего не осталось? Почему потерял, упустил самого себя, не воспользовался чудесным даром – жизнью?»

Он отвернулся, понимая, что все бесполезно.

С усталым презрением он заметил, что все трое за столом словно онемели. За все прошедшие годы на его привязанность они отвечали только злобными упреками. Где их хваленая справедливость? Вот и настало время опереться на свой моральный кодекс, если только справедливость осталась частью их кодекса. Почему они не бросают ему обвинений в жестокости и эгоизме, звучавшие как постоянный, слаженный хор всю его жизнь? Что позволяло им так долго это делать? Он знал ответ, который пульсировал у него в мозгу: согласие жертвы.

– Давайте не будем ссориться, – неверным голосом произнесла мать. – Ведь сегодня – день благодарения.

Риарден поймал переполненный паникой взгляд Лилиан, видимо, она смотрела на него уже давно.

Он поднялся.

– А теперь прошу меня извинить, – произнес он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Куда ты? – резко спросила Лилиан.

Он нарочно немного постоял, глядя на нее, чтобы подчеркнуть скрытое значение своих слов, понятное ей одной.

– В Нью-Йорк.

Она вскочила.

– Сегодня?

– Сейчас.

– Ты не можешь уехать в Нью-Йорк сегодня! – ее негромкие слова прозвучали подобно бессильному пронзительному крику. – Ты не можешь себе этого позволить в такое время. Я хочу сказать, ты не можешь себе позволить сбежать из семьи. Ты должен подумать о своих чистых руках. Ты не в том положении, чтобы позволить себе поступок, который могут расценить как безнравственный.

«По какому закону? – подумал Риарден. – По какому стандарту?»

– Почему ты хочешь уехать в Нью-Йорк именно сегодня?

– Я думаю, Лилиан, потому же, почему ты хочешь остановить меня.

– Завтра у тебя суд.

– Это я и имел в виду.

Он повернулся, чтобы уйти, и Лилиан повысила голос:

– Я не хочу, чтобы ты уходил!

Риарден улыбнулся ей впервые за последние три месяца, и она не смогла вынести этой улыбки.

– Я запрещаю тебе уезжать сегодня!

Риарден повернулся и вышел из комнаты.





* * *


Сидя за рулем машины, Риарден смотрел, как глянцевая, замерзшая дорога летит под колеса со скоростью шестидесяти миль в час, позволяя всем мыслям о семье улететь вслед за ней. Бездна скорости поглощала лица родных вслед за обнаженными деревьями и одинокими постройками на обочине. Машины на дороге попадались редко, только светились в отдалении небольшие городки. Пустынность и отсутствие суеты были единственными признаками праздника. Вдалеке над крышей завода вспыхивал неясный свет, рассеянный морозцем, и холодный ветер, со свистом обтекавший машину, с глухим звуком прижимал ее брезентовый верх к металлической раме.

По неясному ему самому контрасту мысли о семье сменились воспоминанием о встрече с Кормилицей, вашингтонским мальчиком с его завода.

Вскоре после того, как Риардену было предъявлено обвинение, он обнаружил, что парнишка, зная о его сделке с Данаггером, никому о ней не донес.

– Почему ты не сообщил своим друзьям обо мне? – спросил Риарден.