Атлант расправил плечи

– Что ты хочешь сказать? – ласково спросил он.

– Ничего… – подняв голову, она твердо сказала: – Хэнк, я знала, что ты женат. Я знала, на что иду. Это мой выбор. Ты мне ничего не должен, ничем не обязан.

Он медленно покачал головой, как бы протестуя.

– Хэнк, мне ничего от тебя не нужно, только то, что ты сам хочешь мне дать. Помнишь, ты однажды назвал меня торгашкой? Я хочу, чтобы ты приходил ко мне, не желая ничего, кроме радости. Раз ты остаешься женатым человеком, неважно, по какой причине, у меня нет прав протестовать. Моя торговля очень проста: знать, что радость, которую ты мне приносишь, вознаграждается той радостью, что ты получаешь от меня, а не страданиями, твоими или моими. Я не приму жертв, и не стану приносить себя в жертву. Если ты потребуешь от меня большего, чем то, что я могу дать, я откажу тебе. Если ты попросишь меня бросить железную дорогу, я брошу тебя. Если удовольствие одного из нас потребует от другого боли, то никакой сделки не будет. Торговля, при которой один человек приобретает, а другой теряет, – обман. В бизнесе ты этого не делаешь, Хэнк, не поступай так и в жизни.

Словно искаженная фонограмма, за ее словами прозвучали недавние слова Лилиан. Какая бездонная пропасть разделяла этих женщин, какая невообразимая разница была в том, что каждая из них искала в нем и в жизни.

– Дагни, что ты думаешь о моем браке?

– У меня нет права думать о нем.

– Может быть, тебя что-то интересует?

– Раньше, пожалуй… до того, как я пришла в дом Эллиса Уайэтта. Потом все стало неважно.

– Ты не задала мне ни одного вопроса.

– И не стану.

Помолчав минуту, он сказал, глядя ей прямо в глаза, словно подчеркивая отказ от права на неприкосновенность своей личной жизни, которое, впрочем, она никогда не нарушала:

– Я хочу, чтобы ты знала только одно: я не прикасался к ней с тех пор… после дома Эллиса Уайэтта.

– Я рада.

– Думаешь, я смог бы?

– Я никогда не позволяла себе думать об этом.

– Дагни, ты хочешь сказать, что если бы я… ты с этим бы смирилась?

– Да.

– И не возмутилась бы?

– Всеми фибрами души. Но, если бы ты сделал такой выбор, приняла бы его. Я хочу тебя, Хэнк.

Он взял ее руку и прижал к губам, она уловила мгновенное напряжение его тела, и внезапно он почти рухнул, впившись поцелуем в ее плечо. Потом, рванув, потянул ее к себе, уложил хрупкое тело в голубой сорочке себе на колени и обнял, без улыбки глядя так, словно ненавидел ее за эти слова, и одновременно больше всего на свете хотел их услышать.

Он наклонился к ее лицу, и она услышала вопрос, который он повторял снова и снова, всегда резко, словно наружу прорывалась его вечная тайная мука:

– Кто был твоим первым мужчиной?

Она откинулась, пытаясь отодвинуться от него, но он не позволил.

– Нет, Хэнк, – твердо ответила она.

Он улыбнулся короткой, напряженной улыбкой.

– Я знаю, ты не ответишь, но не перестану спрашивать, потому что никогда не приму того… до меня.

– Спроси себя, почему.

Он ответил, медленно проведя рукой от ее груди до колена, словно подтверждая свое обладание ее телом и одновременно ненавидя его.

– Потому что… то, что ты позволяешь мне делать… я не ожидал, что ты позволишь такое даже мне… но знать, что ты позволяла это другому мужчине и хотела, чтобы он это делал…

– Ты понимаешь, что говоришь? Что никогда не примешь моего влечения к тебе, никогда не примешь того, что я хочу тебя, как когда-то хотела другого?

– Это правда, – ответил он, понизив голос.

Она резко, почти грубо отпрянула от него, поднялась на ноги, взглянула сверху вниз с легкой улыбкой и сказала мягко:

– Знаешь, в чем твоя главная беда? Имея огромные возможности, ты так и не научился наслаждению. Ты всегда слишком категорично отказывал себе в удовольствиях. Ты хотел слишком многое вытерпеть.

– Он тоже так говорил.

– Кто?

– Франсиско д’Анкония.

Ему показалось, что это имя резануло ей слух, и она ответила на мгновение позже, чем он ожидал:


– Он тебе это сказал?

– Вообще-то мы говорили совсем о другом.

Через мгновение она спокойно заметила:

– Я видела, что ты с ним разговаривал. Кто из вас кого оскорбил на этот раз?

– Никто. Дагни, что ты о нем думаешь?

– Я думаю, что он специально устроил катастрофу, последствия которой мы все увидим завтра.

– Я знаю. И все-таки, что ты думаешь о нем как о человеке?

– Не знаю. Я должна думать, что он – самый развращенный человек из всех, кого я встречала.

– Ты должна думать? Но не думаешь?

– Нет. Не могу заставить себя в это поверить.

Риарден улыбнулся.

– Я тоже знаю эту его странность. Я знаю, что он лжец, бездельник, дешевый плейбой, самый порочный и безответственный человек, какого только можно вообразить. И все же, когда я смотрю на него, я чувствую, что он – единственный, кому я доверил бы свою жизнь.

Она ахнула.

– Хэнк, ты хочешь сказать, он тебе нравится?

– Я не знал, что это значит, когда нравится мужчина, не знал, как сильно мне этого не хватало, пока не встретил его.

– Господи, Хэнк, да ты влюбился в него!

– Да, наверное, – улыбнулся Риарден. – Почему это тебя пугает?

– Потому что… потому что я думаю, он причинит тебе боль каким-нибудь ужасным способом… и чем чаще ты будешь видеть его, тем будет хуже… тебе потребуется много времени, чтобы пережить все это, если, конечно, вообще что-то случится… Я чувствую, что должна предостеречь тебя, но не могу, ведь я и сама ни в чем не уверена, когда речь идет о нем, даже в том, кто он на самом деле – самый великий или самый низкий человек на земле.

– Я не уверен ни в чем, кроме того, что он мне симпатичен.

– Но подумай о том, что он натворил. Он причинил боль не Джиму и Бойлю, он ранил тебя, меня, Кена Данаггера и всех остальных, потому что банда Джима запросто свалит все на нас, а это будет еще одно бедствие, похожее на пожар Уайэтта.

– Да… да, как пожар Уайэтта. Но знаешь, кажется, меня это не очень волнует. Еще одно несчастье? Все летит в тартарары, теперь это только вопрос времени – чуть раньше, чуть позже… Нам осталось только одно: стараться удержать судно на плаву как можно дольше, а потом кануть на дно вместе с ним.

– Так он этим извиняет свое поведение? Он хотел заставить тебя так думать?

– Нет. О нет! Когда я говорил с ним, у меня возникло странное чувство.

– Какое?

– Надежда.

Она кивнула, удивляясь, что чувствует то же, что и Хэнк.

– Не знаю, почему, – продолжал он, – но я смотрел на людей и видел, что в них нет ничего, кроме боли. Во всех, кроме Франсиско. Эта ужасная безнадежность вокруг нас исчезает только в его присутствии. И еще здесь. Больше нигде.

Она подошла и опустилась к его ногам, прижавшись лицом к коленям.

– Хэнк, у нас многое еще впереди… и так много есть сейчас…

Он посмотрел на пятно бледно-голубого шелка на фоне черноты его костюма, нагнулся и негромко сказал:

– Дагни… то, что я сказал тебе в то утро в доме Эллиса Уайэтта… Я лгал себе.

– Я знаю.





* * *


Сквозь серую морось дождя календарь, не табло, а именно календарь, над крышами сообщал: сегодня третье сентября. Часы на соседней башне уточняли: десять сорок. Риарден ехал обратно в «Уэйн-Фолкленд». Радио в такси извергало пронзительные звуки голоса, в панике сообщавшего о крушении «Д’Анкония Коппер».

Риарден устало откинулся на сиденье, катастрофа казалась не более чем банальной сводкой новостей, прочитанных давным-давно. Пропали все ощущения, кроме неуютного чувства несуразности его появления на утренних улицах в вечернем костюме. Не было ни малейшего желания возвращаться из того мира, что он покинул, в моросящий дождь серого мирка, что виднелся за окном такси.