Атлант расправил плечи

– Вы не мыслили себя без своей работы, уважали труд, презирали любые проявления несобранности, пассивности и бездеятельности, а теперь отрекаетесь от жизни, которую так любили?

– Нет. Просто я понял, наконец, как сильно ее люблю.

– Но вы хотите жить без цели, без работы?

– Что заставляет вас так думать?

– Вы решили заняться угледобычей в другом месте?

– Нет, я буду занят не угледобычей.

– Тогда чем вы займетесь?

– Пока не решил.

– Куда вы направляетесь?

– Я не отвечу.

Она взяла минутную паузу, чтобы собраться с силами и сказать себе: не давай воли чувствам, не показывай ему своих эмоций, не позволяй им затуманить и оборвать последнюю соединяющую вас нить. Потом тем же бесстрастным голосом продолжила:

– Понимаете ли вы, что ваш уход от дел означает для Хэнка Риардена, для меня, для всех, кого вы оставите?

– Да. Сейчас я понимаю это даже лучше, чем вы.

– И это для вас ничего не значит?

– Это значит для меня больше, чем вы можете понять.

– Тогда почему вы дезертируете?

– Вы не поверите мне, поэтому я не стану объяснять, что отнюдь не дезертирую.

– Нам будет страшно трудно, и вы равнодушны к тому, что увидите, как нас порвут на части мародеры?

– Не будьте в этом так уверены.

– В чем? В вашем безразличии или в нашем уничтожении?

– И в том и в другом.

– Но вы знаете… то есть знали об этом еще сегодня утром, что это смертельная битва, и что именно мы: вы, я и Риарден, – противостоим мародерам.

– Если я скажу, что знаю это, а вы нет, то вы решите, будто я не понимаю, что говорю. Поэтому толкуйте мой ответ, как хотите.

– Вы не раскроете мне его смысл?

– Нет. Вы все поймете сами.

– Вы хотите отдать мир мародерам. Мы не хотим.

– Не будьте так уверены в том, что сказали.

Она в отчаянии замолчала. Странной казалась та простая манера, что появилась в его поведении. Он говорил совершенно естественно, и в тумане вопросов, оставшихся без ответа, и в трагической таинственности происходящего он создавал впечатление человека, для которого секретов больше не существует, и ничего недоговоренного попросту не осталось.

Но, глядя на Кена, она заметила первую трещинку в его благостной безмятежности: он явно боролся с какой-то своей мыслью и, поколебавшись, с усилием сказал:

– Кстати о Хэнке Риардене… Не могли бы вы оказать мне услугу?

– Разумеется.

– Скажите ему, что я… Понимаете, я никогда не заботился о людях, а он всегда был человеком, которого я уважал, но до сегодняшнего дня я не понимал, что мое чувство к нему… что он – единственный человек, который был мне дорог… Просто скажите ему об этом и о том, что я хотел бы… нет, это все… Возможно, он будет проклинать меня за уход… а может быть, и нет.

– Я скажу ему.

Услышав притупленный, скрытый отзвук боли в его голосе, Дагни почувствовала такую близость к Кену, что ей показался невозможным его поступок, и она предприняла последнюю попытку:

– Мистер Данаггер, если бы я попросила вас на коленях, если бы могла найти самые главные слова, которых сейчас не нахожу, могло бы… есть ли шанс остановить вас?

– Нет.

Спустя секунду, она спросила бесцветным голосом:

– Когда вы уходите?


– Сегодня вечером.

– Как вы поступите с… – она указала на холмы за окном, – …с «Данаггер Коул»? Кому оставите?

– Не знаю, все равно. Никому или любому. Тому, кто захочет ее взять.

– Вы не собираетесь распорядиться компанией или назначить преемника?

– Нет. Ради чего?

– Чтобы отдать ее в хорошие руки. Не назовете ли имя вашего наследника по собственному выбору?

– Нет у меня выбора. Да и разницы никакой нет. Хотите, я отдам все вам? – он протянул руку за листком бумаги. – Если хотите, я напишу письмо и назначу вас единственной наследницей прямо сейчас.

Она потрясла головой в безотчетном приступе ужаса:

– Я не мародер!

Он крякнул и отодвинул бумагу.

– Видите, вы дали верный ответ, сами того не заметив. Не волнуйтесь о «Данаггер Коул». Не имеет никакого значения, назови я наилучшего преемника в мире или наихудшего. Не важно, кто теперь завладеет компанией, люди или сорняки, никакой разницы не будет.

– Но уйти и бросить… просто бросить… крупное промышленное предприятие, словно мы живем в век бездомных бродяг или дикарей, обитающих в джунглях!

– А разве дело обстоит иначе? – он улыбался с насмешкой и сочувствием. – Зачем оставлять завещание или любой другой документ? Я не хочу помогать мародерам делать вид, что частная собственность все еще существует. Я уступаю той системе, которую они создали. Они не нуждаются во мне, им нужен только мой уголь. Пусть возьмут его.

– Значит, вы принимаете их систему?

– Разве?

Она застонала, глядя на запасный выход.

– Что он с вами сделал?

– Он сказал мне, что я имею право уйти.

– Я не верю, что за три часа можно отвратить человека от всей его пятидесятидвухлетней жизни!

– Если вы думаете, что он посвятил меня в некое непостижимое открытие, тогда я понимаю, как дико это выглядит в ваших глазах. Но это не так. Он просто назвал то, ради чего я жил, ради чего и в какое время живет каждый человек, если не разрушает себя.

Она поняла, что все уговоры тщетны, и больше ей нечего сказать.

Глядя на ее склоненную голову, он ласково сказал:

– Вы храбрая женщина, мисс Таггерт. Я понимаю, что вы совершаете сейчас, и чего это вам стоит. Не терзайте себя. Дайте мне уйти.

Она поднялась, хотела заговорить, но, внезапно взглянув вниз, бросилась вперед и схватила пепельницу, что стояла на краю стола.

В пепельнице лежал окурок сигареты с напечатанным знаком доллара.

– Что такое, мисс Таггерт?

– Он… он курил это?

– Кто?

– Ваш посетитель, он курил эту сигарету?

– Я не знаю… наверное… да, кажется, я видел, что он курит сигарету… погодите-ка… нет, это не мой сорт, значит, сигарета, должно быть, его.

– У вас сегодня были другие посетители?

– Нет. Но в чем дело, мисс Таггерт?

– Могу я взять это?

– Что? Сигаретный окурок? – Кен растерянно смотрел на нее.

– Да.

– Конечно, только зачем?

Она смотрела на окурок в ладони, словно на драгоценный камень.