Безлюдные земли

— Да, вы же знаете о той ночи все.

Брандт горько усмехнулся и покачал головой.

— Вы не самый чувствительный полицейский из тех, кого я повстречал за это время.

— Зато, возможно, самый спешащий.

— Вряд ли Эмме есть куда спешить. Да и мне тоже.

— Возможно, спешить надо куда сильнее, чем вы думаете…

— Напряженным. На грани срыва.

— Лицо?

— Камеры наблюдения ведь имеют не очень высокое разрешение. Она выглядела бледной и очень, очень напряженной. Моя малышка…

Брандт умолк. Блум ждала. Чувствовала комок в горле.

Однажды ночью двадцать три года назад она шла по этому мосту. Тогда не было никаких ограждений, только перила высотой чуть больше метра. Она остановилась на восточной стороне, посмотрела на город и вдруг почувствовала, что смысл все еще может вернуться в ту жизнь, которую отнял у нее Вильям Ларссон. Пусть даже и не сразу.

— Ужас, — сказал Брандт. — Ужас от бессилия.

— Бессилия против суицидальных наклонностей?

— Мы были очень близки. А потом она отдалилась. Было ужасно видеть это. Мама Эммы умерла раньше. Мы остались с ней вдвоем.

— Почему она отдалилась?

— Я так до конца и не понял. Думаю, происходило много чего-то дрянного в школе, но она об этом молчала, замкнулась в себе.

— Вы об этом бессилии и говорили?

— Да. Против ада травли.





* * *


Через несколько минут они уже ехали на юг. Бергер снова был за рулем. Спустя некоторое время он сказал:

— Невозможно себе это представить. Каково это — иметь дочь, которая так немыслимо целеустремленно расстается с жизнью.

— И останавливается. Останавливается в тот момент, когда собирается сделать последний шаг.

— Ты думаешь, Эмма Брандт стала шестой жертвой Вильяма?

— Праздник середины лета в этом году, — сказала Блум. — Ровно посередине между Юнной Эрикссон и Эллен Савингер. Да, именно так я и думаю. В принципе всех, кто прыгает с моста Вестербрун, обычно находят, раньше или позже. Эмма Брандт оказалась исключением, ее тело исчезло. А прошло уже четыре месяца.

— То есть ты думаешь, что у нас теперь есть семь жертв?

— Да, — ответила Молли Блум, глядя на залив. — Это мои самые сильные кандидаты.

— Но чтобы Вильям Ларссон, над которым жестоко издевались, отыгрался на Эмме Брандт, которую тоже травили в школе? Это кажется странным.

— А как он ее нашел? Откуда знал, что она планирует покончить с собой? Я не утверждаю никаких истин, я ищу вероятности. Похоже, что Вильям во всех случаях был хорошо осведомлен. Он похитил Аишу Пачачи в последний день учебы и Эллен Савингер сразу после окончания школы. Оставил массу фальшивых улик в случае с Сунисой Петвисет. Ему удалось забрать Юлию Альмстрём посреди ночи из дома в Вестеросе. Каждому похищению, вероятно, предшествовало серьезное изучение всех обстоятельств.

— И никаких доказательств, — сказал Бергер, сворачивая через развязку с Нюнесвеген на Тюресёвеген.

— Куда мы едем? — спросила Блум.

— Много будешь знать, скоро состаришься.





23





Среда 28 октября, 15:13



Не успев заметить, как проехали несколько районов, они оказались на улице Лупинстиген в пригороде Вендельсё. Бергер припарковался около лечебницы Вендельсёгорден для больных деменцией. Блум наморщила нос, но ничего не сказала. Она молча проследовала за ним на последний этаж. Он постучал в дверь без какой-либо таблички. Ответа не последовало. Наконец, откуда-то появилась медсестра и спросила:

— Вы ищете Алисию?

Бергер прочитал ее имя на бейджике и сказал:

— Здравствуйте, Мия. Да, мы ищем Алисию Ангер. Она здесь?

— Наверняка, — ответила Мия Арвидссон, отпирая дверь. — Она нигде больше не бывает.

Бергер остановил ее, когда она собиралась распахнуть дверь.

— Не поможете, вкратце описав ее состояние?

— Полиция? — спросила медсестра и украдкой усмехнулась. — Удачи.

— «Удачи», стало быть, означает, что она в плохом состоянии?

— Скажем так: надо иметь некоторое терпение, чтобы дождаться мгновений, когда ее сознание проясняется, — сказала Мия Арвидссон и настежь открыла дверь. — С другой стороны, к этому надо быть готовым.

Старая женщина сидела в кресле-качалке и оказалась не очень-то и старой, просто не от мира сего. Они подождали, пока медсестра удалится. Бергер представился и представил Блум, назвав имена, открывавшие простор для фантазии. Потом сел в кресло напротив женщины, а Блум со скептическим видом осталась стоять возле стены, скрестив руки на груди.

Бергера заворожила свобода и возможности языка, которые появляются, когда все ограничения исчезают. Он понимал слова, которые произносила пожилая женщина, но связь между ними оставалась в высшей степени неочевидной. Трагично было то, что ей было всего шестьдесят шесть, ее звали Алисия Ангер, она была тетей Вильяма Ларссона, и, судя по всему у нее наблюдалась тяжелая форма болезни Альцгеймера. Он предпринял еще одну попытку:

— Вы много общались с вашей сестрой Стиной, когда она была беременна? Это было почти сорок лет назад.

— Второе дыхание вырывало иногда серые крупицы правды у малышки Аделии. Добрая сестра, та, у которой борода, говорит, что архивариусы едят муравьиные яйца. Ежеквартально. Ты тоже, Гундерсен, особенно ты.

— Гундерсен?

— Ты тоже. И твои ноги валькирий. На которых ты сбегаешь. Ты был храбр в бою, но не в жизни. Как Ангер.

— Ангер, ваш муж?

— Он сбежал. От меня. Я сохранила его имя просто из вредности. Думаю, он от этого и умер.

Вдруг фразы стали связными. Может быть, наступил момент просветления?

— Вы помните, как ваша сестра Стина ходила с большим животом?

— В нашем роду не бывает детей.

Бергер ненадолго онемел, размышляя над нюансами этого высказывания. Потом пришел в себя и спросил:

— Но Вильям был исключением, не так ли?

— Бедняга Вильям, — сказала Алисия Ангер, прекратила качаться и оказалась в конце семидесятых. — Он был лучшим доказательством того, что роду Ларссонов не надо иметь детей. А ты сбежал, когда увидел его.

— Я сбежал?

— Сам знаешь. Ты сбежал даже еще до того, как увидел его.

— И я никогда не видел сына? — наугад спросил Бергер.

— Увидел бы — умер бы. Его лицо…

— Когда вы видели меня в последний раз?

— Ты нагло врешь. Я никогда не видела тебя.

— Но Стина рассказывала обо мне.

— Может быть, не рассказывала. Ее тошнило. Рвало.

— И что же вы от нее узнали? Что я был храбр в бою, но не в жизни?

— Спасибо, я и сама это поняла. Какая же ты мразь.

Мразь, подумал Бергер, чувствуя, как забилось сердце.