Безлюдные земли

Были ли признаки смерти?

На сколько разложившихся трупов им предстоит наткнуться в этом адском доме?

Как они ни принюхивались, различить запах смерти не удавалось. Слишком хорошо знакомый, сладковатый, отвратительный запах гниения зиял своим отсутствием.

Не то чтобы это что-то значило. Смерть все равно могла обнаружиться, спрятанная смерть, нейтрализованная смерть, стерилизованная смерть. Все в доме указывало на смерть.

Блум сделала глубокий вдох и махнула в сторону лестницы, ведущей в подвал.

Брать быка за рога.

Темнота поднималась снизу, как будто была материальна, густая и вязкая. Они осветили первые ступени, потом каменная лестница делала поворот и исчезала из поля зрения. Кто-то должен пойти первым.

Бергер снял с предохранителя свой Glock и вышел вперед. Блум прикрывала его сзади, насколько это было возможно на тесной подвальной лестнице. Пылинки лениво кружились в конусах света, безразличные к окружающему их аду. Ни звука. Запах становился сильнее, более затхлым, более противным.

Моча и кал.

Бергер свернул за угол. Там находилась закрытая дверь. Они с Блум подошли к ней. Бергер положил руку на ручку и услышал, как тяжело он дышит. Хрипит, как умирающий. Он нажал на ручку двери. Дверь отворилась.

Они оказались в очень маленькой комнатке с еще двумя удивительно низкими дверями. Блум могла стоять в комнате прямо, Бергер нет. На полу лежал пустой матрас со скомканным одеялом. В одном из углов стояло ведро, накрытое крышкой. Когда они приблизились к ведру, вонь стала еще сильнее.

Моча и кал.

Блум и Бергер остановились и осмотрелись. Место, где они находились, было тюремной камерой. Здесь, несомненно, лежала Эллен Савингер. В самом грязном аду.

Бергер увидел, как Блум, сделав глубокий вдох, приблизилась к одной из двух дальних дверей. Она бросила взгляд на него и открыла ее. Бергер, пригнувшись, двинулся вперед, прикрывая Блум, вошедшую внутрь. Ее фонарик осветил следующую комнату.

Зрелище в целом было то же самое: потрепанный матрас с одеялом, ведро под крышкой, никакой лампы на потолке, зато еще две низкие двери в другом конце комнатенки.

Бергер увидел удивление, написанное на лице Блум, и предположил, что на его лице написано оно же. Все было очень странно.

Они снова выбрали одну из дверей и вошли в еще одну крошечную тюремную камеру, в принципе не отличающуюся от предыдущих. И в ней тоже было пусто.

Становилось все очевиднее, что они опять опоздали. Ни Вильяма Ларссона, ни Эллен Савингер там не было. Вильяму еще раз удалось улизнуть.

Они довольно долго обходили подвал, ища выход. Раз за разом, заблудившись, они попадали в исходную точку. Постоянно появлялись новые двери. Они сознательно стали оставлять все двери, в которые заходили, открытыми.

Наконец, все двери были открыты. Они прошли через всю необычную систему камер и дверей. В конце концов они уже больше не могли молчать. Бергер сказал:

— Что это, черт возьми, такое? Он ее перемещал? Семь гнусных маленьких камер. По одной на каждый день недели?

Блум покачала головой. Потом пошла туда, где, вероятно, был выход. После пары неудачных попыток они нашли правильную дорогу и снова оказались на ведущей в подвал лестнице. Блум пригнулась и переключила фонарик на максимальную яркость. Мощный сноп света выхватил из темноты ближайшую камеру и дальше, через следующую дверь, насколько хватало взгляда.

Бергеру пришло на ум слово в тот момент, когда Блум его уже произносила:

— Это лабиринт.

— Точь-в-точь как в Мерсте, — хрипло согласился Бергер. — Там тоже были клетки. Семь чертовых клеток.

— Не по количеству дней недели, — ответила Блум, во взгляде которой светилось озарение. — Семь — это не дни недели, это количество похищенных девочек.

Они посмотрели друг на друга. Кровь из ранок на ее лице смешивалась с водой, стекавшей у нее с волос. Их белые как мел лица напоминали два плачущих глаза.

— У каждой была своя клетка, — сказал Бергер. — Прежде чем он их убивал, каждая сидела в собственной комнате.

— Он их не убил, — возразила Блум голосом, которого Бергер не узнал. — Он держит их живыми, некоторых по несколько лет. Он накачивает их сильным успокоительным средством, запрещенным на Западе, в течение очень долгого времени. Он их коллекционирует.

Бергер уставился на нее. У нее по лицу уже текла не только вода, но и слезы.

Он впервые видел, как Молли Блум плачет.

Интересно, доведется ли увидеть это еще раз.

Он закрыл глаза. Мир вдруг стал другим. Внезапно от них начало зависеть намного больше. От Сэма Бергера и Молли Блум.

Они держали в своих руках семь жизней.

Они метнулись наверх, выбежали в прихожую, увидели безумный свет прожекторов, льющийся через открытую входную дверь. Снова можно было дышать. Они держались друг за друга, вцепившись друг другу в плечи. Почти обнимались.

— Черт бы его побрал, — ругнулся Бергер. — Черт! Он сохранил им жизнь. Он ждал нас.

— Его заметили в Мерсте. Должно быть, он, в свою очередь, заметил женщину с собачкой, которая видела его фургон. Он вычистил дом, полностью удалил из него все, скрыл двери, пропылесосил очень мощным пылесосом. Потом отвез девочек сюда, всех семерых. Он ждал нас здесь. И ровно сейчас он увез их отсюда в автофургоне. Видимо, здесь есть и другая дорога, кроме той, что отмечена на карте.

Вдруг перед Бергером все предстало с удивительной ясностью.


— «Рамане любую свою конструкцию повторяют трижды», — сказал он.

Блум удивленно посмотрела на него.

— Любимая книга Вильяма, — пояснил Бергер. — Фантастический роман Артура Кларка «Свидание с Рамой».

— Понятно, — ответила Блум с видом человека, напряженно пытающегося сопоставить полученную информацию. — Что ты хочешь этим сказать?

— Есть третий дом. Третий дом-близнец.

Сказав это, Бергер с силой ударил кулаком по стене.

Раны на правой руке опять открылись. На стену брызнула кровь.

Но ему было плевать. Плевать на все. Действительно на все.

Кроме одного. Того, к чему все свелось.

Спасти не одну, а семь девочек.

Бергер посмотрел на отвратительный свет прожекторов, проникающий в прихожую. Вышел на террасу. Расстрелял один за другим все прожектора, пока пистолет не дал осечку. Потом ему показалось, что какой-то свет еще остался. Спустившись с террасы, он понял, что это фасад дома светится своим собственным внутренним светом.

Как будто он покрашен светящейся краской.

Бергер снова кинулся в дом. Взбежал по лестнице на второй этаж. Прошел в мастерскую, нашел множество молотков разных размеров и форм, нашел несколько литейных форм для ножей, увидел, что одна стена полностью испещрена ножевыми отметинами, а на столярном верстаке явно заметны следы сильных ударов молотком.

— Мразь, — процедил Бергер сквозь зубы. — Чертова мразь.

Блум кивнула. У нее по щекам текли слезы.

Они попали в самый центр ада.

Прямо в средоточие зла.

Повсюду оставляя за собой следы крови, Бергер подбежал к следующей двери. За ней находилась небольшая комната с постелью, застеленной грязно-желтым бельем. В углу стоял письменный стол в форме буквы «Г», на котором виднелись следы, оставленные компьютерами, принтерами, роутерами.

Здесь Вильям Ларссон сидел и строил все свои планы.

— Откуда-то идет свет, — сказала Блум.

Бергер кивнул. Слабый свет направлял их куда-то вниз, под стол. Бергер отшвырнул стол от стены. В розетку была воткнута лампа.

Они сели на корточки.

К стене рядом с лампой оказался приколот листок бумаги. В центре листка торчала булавка. На булавке висела очень маленькая шестеренка.

А на самом листке было выведено несколько букв, судя по всему, кровью.

Там было написано: «Скоро я приду за вами».

И в конце фразы — смайлик.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что внизу приколот конверт. Блум сняла его со стены и встала. Бергер поднялся следом за ней. С него капала кровь.

Дрожащими руками Блум открыла конверт, осторожно-осторожно, и достала фотографию.

На ней был дом, чей фасад, казалось, светился собственным внутренним светом.

Это был снимок лодочного домика.





IV




32