Чудны дела твои, Господи!

Он сбросил ее руку и процедил:

– Отойди от меня.

Размахнулся и ударил так, что, развалив полено, вогнал топор в колоду. Уперся в нее сапогом и стал тащить. Топор не шел.

– Андрей, ну все, все.

Боголюбов приналег на топор и последним усилием выдернул его, качнулся назад и оказался с Лерой нос к носу.

Она стояла, прижав кулаки к груди, страшная и несчастная.

– Я его убью завтра утром, – заявил Андрей Ильич. – Этого вашего мальчика из хорошей семьи. Сына влиятельных родителей.

Лера шевельнула губами, зажала себе рот, странно скривилась, и тут Андрей понял, что она хохочет. Изо всех сил старается и не может сдержаться. Хохочет!..

Странным образом он моментально пришел в себя. Страх отцепился и сделал шаг назад – от изумления, наверное.

– Ты чего? – спросил Боголюбов у бывшей жены. – У тебя истерический припадок, что ли?!

– Не… нет, – проикала Лера сквозь смех. – Мне смешно, как ты ночью колешь дрова от злости!..

И она стремительно распахнула руки, обняла его, прижалась и стала тискать голову – только она умела так тискать его голову. Он выронил топор и тоже обнял ее, хохочущую.

– Ты не понимаешь, – твердила она, не отрываясь от него. – Ты ничего не понимаешь!..

…Где ему было понять! Только что от злости он готов был разнести в щепки все, что подвернется под руку – не помог, не спас, не стал слушать, не сделал ничего, и его глупые, слабые, самоуверенные девчонки попали в беду, да еще как попали!.. Со всего размаху вляпались – под самым его носом! Они же примчались, уверенные, что он спасет, а спасли их убогая Ефросинья и недотепистый Саша Иванушкин!..

Только что от злости он готов был выть и кататься по земле – если бы был на это способен, – а теперь она обнимает и тискает его голову, и кажется, что он только и делал, что ждал, когда же Лера обнимет его и станет утешать!.. Все остальное не имеет значения.

Она казалась ему раскаленной, горячей, руки огненными – может, оттого, что на улице сильно похолодало, так казалось?.. Или у нее температура?.. Боголюбов оторвал ее от себя и посмотрел в лицо.

Лера уже не хохотала, а просто улыбалась ему давней, совсем позабытой улыбкой – радостной, искренней, девчачьей. Как будто он – единственное на свете, чему вообще стоит улыбаться. Как будто ничего не случилось, у них все впереди, а вокруг огромный и прекрасный мир.

– Ты есть, и ты здесь, Андрей, – сказала Лера. – Ох, какое счастье…

– Я есть, – подтвердил он, растерявшись.

Тут с крыльца закричали:

– Андрей Ильич! Лера!.. Сколько ждать-то?!

Она нашарила его руку и повела по дорожке, залитой стеклянным светом полоумной весенней луны, и так, за руку, втащила в дом.

– К столу! – неестественно бодро вскричал Саша Иванушкин, выглянув из кухни. – Перекусим на сон грядущий!..

Боголюбов отцепил от себя Леру, вошел, двинул стул и утвердился на нем, закинув ногу на ногу.

– Андрюха, прости, – пробормотала Юлька. Он старательно отводил от нее глаза. – Я не виновата. Я сразу не догадалась, что он… сумасшедший. А потом было поздно.

– Что вы, Юлия, в самом деле! – вмешался Саша, и Боголюбов на него взглянул. Поверх клетчатой рубахи на Иванушкине был захватанный передник с вытертыми ромашками, – где он его взял? Андрей Ильич этого передника раньше на своей кухне не видел! – в руке деревянная лопатка. – Никто ни в чем не виноват, вы-то уж вообще!.. Все хорошо, что хорошо кончается! Вы колбасу жареную любите? Я очень люблю жареную колбасу!

– Где у тебя выпивка? – Это Лера спросила. Андрей мотнул головой неопределенно, и Лера не стала переспрашивать, поднялась и вышла.

– Он хотел меня убить. Он об меня сигареты тушил, – продолжала бормотать Юлька. Боголюбов рассматривал тарелку скопинского фарфора. – Я раньше только в кино видела… ненормальных. Я не знала, как мне быть, Андрей. Я только знала, что он меня обязательно убьет, и я никак не могу его остановить. Он все равно…

– Достаточно, – вдруг резко перебил ее незнакомый голос.

Боголюбов оторвался от созерцания скопинского узора, и Лера замерла в дверях с бутылкой в руках. Андрей Ильич честно оглянулся по сторонам в поисках говорившего. В старой директорской кухне были они четверо, и больше никого.

Саша Иванушкин, вооруженный деревянной лопаткой, присел перед Юлькой на корточки и сказал незнакомым голосом довольно резко:

– Я никому не позволю вас убить. Это понятно?

Боголюбов как будто увидел со стороны: тесная кухня с черными провалами незашторенных окошек, доисторическая плита со сковородой, его собственная сестра в нелепой меховой жилетке, на щеках потеки, его собственная бывшая жена, изо всех сил прижимающая к себе бутылку, он сам на стуле в нелепой воинственной позе и – Саша Иванушкин с деревянной лопаткой.

– Никому и никогда я не позволю вас убить, – повторил Саша, снизу вверх глядя Юльке в лицо. – Это окончательно и бесповоротно.

Она некоторое время рассматривала его, а потом кивнула и выговорила:

– Я поняла.

– Вот и хорошо, – заключил Саша. – Вы любите жареную колбасу? Я колбасы нажарил и макароны сварил.

В два счета он разложил на тарелки колбасу и стал сливать воду из кастрюли. Пар бил ему в лицо, он морщился и отворачивался.


– Тушенка есть, – сообщил Боголюбов, которого вдруг отпустило. – Может, с тушенкой?..

– Я ее в армии объелся. Но если хочешь, давай!.. Обещали уху, а вместо нее макароны с тушенкой! И так всю жизнь.

– А вы рыбы на уху наловили? – спросила Юлька, как будто ничего не случилось, как будто они просто ужинают после рыбалки, взяла с тарелки кусок колбасы и отправила в рот. Потом вытерла пальцы о меховую жилетку, потянулась и крепко взяла Сашу за руку. Большим пальцем он погладил ее запястье – утешил.

– Рыба в холодильнике, Модест Петрович пристроил, – сказал он весело. – Андрей, разложи еду, видишь, я занят.

– Я сама. – Лера перехватила у него лопатку.

– Жил-был у бабушки, – задумчиво произнес Боголюбов, – серенький козлик.

И разлил по граненым стаканам водку.

Вся компания словно только этого и ждала – моментально расхватала стаканы, и все их синхронно опрокинули. Юлька все не отпускала Сашу. Он и не особенно вырывался.

– Значит, так, – начал Андрей Ильич, поедая макароны. – Про мальчика из хорошей семьи вы нам после все в подробностях расскажете. Чтоб мы были ко всему готовы и во всеоружии. Юль, я тебе завтра голову отверну, поняла?..

– Поняла.

– А где моя собака, никто не знает? Как вы догадались Мотю прислать?.. И откуда Ефросинья взялась?

– Мы кричали, но никто не появился… Собака лаяла… Я думала, он ее убил… Мы ее не посылали… Я из окна увидела какую-то тетку в черном, стала кричать, но там окна не открываются, а потом она ушла, и мы думали, все… – хором затянули они.

Боголюбов переглянулся с Иванушкиным.

– Хорошо, а сейчас Ефросинья куда делась?..

Саша усмехнулся и свободной рукой почесал в затылке.

– Божий человек. Куда хочет, туда и идет.

– Кто она такая?

Саша пожал плечами и спросил, в каком смысле.

– То есть ты не знаешь?

– Честно, не знаю, Андрей.

– Зачем ты мне все время врал?

Лера взглянула на него с изумлением, а Юлька, кажется, с осуждением. Боголюбов то и дело косился на ее руку внутри Сашиной ладони.

– А как ты себе представляешь? – спросил Иванушкин, пожалуй, весело. – Что я должен был тебе сказать?

– Правду, – буркнул Андрей Ильич и опять покосился. – Вот вам, девушки, пример так называемого вранья!.. Человек тебе в лицо каждый день врет, и ничего! Главное, я знаю, что он врет, и ничего не могу поделать.

– Кто врет? – осторожно спросила Лера.

– Я, я, – отозвался Саша. – Не волнуйтесь, Лера. Между прочим, я был уверен, что ты сообразишь. И даже прикидывал, что в этом случае буду делать.

– Да я-то сообразил, а ты!..

– Кто кому врет? – вступила Юлька. – Ты, Саш?.. Положи мне еще. Очень есть хочется.

– Ты выпей, – предложила Лера. – Вот прямо залпом, можешь?

– Я уже выпила залпом.

– Еще надо. Мало выпила.

– И что ты собирался делать, когда я… соображу? – спросил Андрей.

Саша серьезно посмотрел на него.

– Поговорить с тобой.

– Раньше надо было говорить, – отрезал Боголюбов, который прожил сегодняшний день очень трудно и путано. – Вот, девушки, перед вами человек обыкновенный!.. Средний, так сказать, человек. Работник музея. В должности заместителя директора состоит.

– Мы знаем. – Юлька улыбнулась Саше, и он улыбнулся ей. Похоже, боголюбовское бешенство его развлекало.

– Он мой заместитель. Носит клетчатые рубахи и башмаки на толстой подошве. Застегнут всегда на все пуговицы до единой. Образцовый служащий.