Чудны дела твои, Господи!

– Мне бы только денег. Куда в Москве без денег, я что, не понимаю? А денег у меня…

– А что вы там будете делать? – перебил Боголюбов. От кофе в его чашке поднимался пар и пахло почему-то смолой. – Сниматься в массовках, затем в эпизодах, а потом в главных ролях, что ли? Или петь со сцены?.. Вы же вроде неглупая девушка, Нина…

– Лучше б я была идиоткой, как наши туристы! Я хочу жить, вы что, не понимаете?! Жить, а не протухать… здесь! Я же видела ваше лицо, вам даже сесть было противно! Вы ведь ожидали, что я во дворце живу!

Дворец ни при чем, конечно, но жила Нина на самом деле странно. До того странно, что это требовало обдумывания. Придумать объяснение прямо здесь, при ней, у него не получалось.

– Я жить хочу, а жить можно только в Москве.

– Смотря, что вы имеете в виду под словом «жить», – сказал Боголюбов. Он смерил ее взглядом от макушки до ботинок – так, что она поежилась от мгновенной неловкости, даже жарко стало. – Сниматься в кино вас не возьмут. Для этого нужны талант и образование, а у вас их нет. Муж-продюсер тоже вариант, конечно, но продюсер на вас не женится. Они все, – он тут же поправился не без умысла, – мы все женимся только на своих. Любовник вам не поможет. Даже Паша Саньков, великий артист, свою Веруську никому не может пристроить, а она уж так хороша, что дальше некуда, вам за ней не угнаться.

– Вы знаете Павла Санькова?! – ахнула Нина.

– На эстраду? Там тоже нужен муж-продюсер, а на вас никто не женится, мы это уже установили. И куда вы собираетесь? Где именно развернется ваша настоящая жизнь? – проигнорировал ее вопрос Андрей.

– Вот только не надо, ладно?! Вам-то небось в столице жилось прекрасно! С Саньковым знаетесь! И жена ваша тоже прекрасно живет! Денежки из бюджета подворовываете? Которые государство на музеи отпускает? На машину, на лодку с мотором! Вы что, думаете, я не знаю, сколько директор музея в кассе получает?!

– Н-да, – процедил Боголюбов. Ему очень захотелось на улицу, к его собаке, которая осталась возле трухлявого крыльца. – Вам на самом деле, наверное, грустно живется, Нина.

– Ничего, – отрезала она. – Сейчас грустно, зато потом будет весело.

…Что ей нужно? Зачем она меня позвала? Зачем заговорила про Москву и «настоящую жизнь»? Ее интересуют мои доходы, в этом все дело?.. Откуда именно и сколько именно я «подворовываю»? Ну, с этим все просто и секретов никаких нет.

– Я уеду, уеду, – повторила Нина с силой. – Меня Анна Львовна не отпускала, держала, а теперь… я поеду в Москву.

– Да, – поддержал ее Боголюбов. – Это прекрасный план. Правда, я до конца не уверен, план ли это, но какая разница!.. Жить вы будете, если повезет, в Жулебино, а если не очень повезет, в Люберцах. На работу полтора часа на метро и на автобусе. Работу найдете в конторе где-нибудь на Сходненской, в бывшем НИИ. С десяти до шести будете смотреть в окно и чай пить, сначала черный, потом зеленый, а потом наоборот. Социальные сети в любых конторах, как правило, заблокированы. На ночные клубы нужны не только деньги, но еще время и силы, а у вас очень быстро закончится и то, и другое. Скучно там очень. Быстро привыкаешь, ничего не меняется, только утром голова раскалывается и вообще жить неохота. Вот вы с тридцать второго этажа будете смотреть на помойку и вспоминать… палисадничек, травку, домик бабушкин. Песня называется «Снится мне деревня», и все это настолько не ново, Ниночка!

– Зачем вы меня лечите? В провинции остались только неудачники и тунеядцы, а нормальные люди все в Москве! Господи, неужели вы не понимаете?! Там возможности, а здесь только одна возможность – как-нибудь дотянуть до смерти, не спиться и с ума не сойти.

– Возможности, – повторил Боголюбов, – ну да. Это тоже не ново.

– Что вы заладили – ново, не ново!.. Мне наплевать, я живу первый раз и последний. Я не знаю, что ново, а что старо!

– А может, вам и вправду нужно в Москву, – произнес Андрей Ильич задумчиво. – Вы девушка совсем не глупая. Вы быстро все поймете, и есть некоторая надежда, что много времени не потеряете. Лет пять, не больше.

– Какие… лет пять?

– Через пять лет вы вернетесь, откроете калитку и начнете все заново. Может, у вас и получится. В конце концов, не все же пропадают! Самые сильные выживают, это закон сохранения вида.

– Я права, а вы просто не хотите это признать.

Боголюбов пожал плечами. Ему надоел разговор, в котором ни одна сторона не может убедить другую – ни в чем, и стало стыдно за себя.

«Ты с младенчества сытый и благополучный, как корова, – говорила ему Лера, – поэтому ты ничего не знаешь о настоящей жизни. Все твои ужасы ограничиваются Достоевским!»

– Вы у нас в городе просто развлекаетесь. Скажете нет?! Вам надоест здесь через месяц, и вы уедете! Заберете свою девушку, и фьюить!.. А нам что делать?.. Тем, кто не может уехать?

– Жить, – сказал Боголюбов и поморщился: зачем он это говорит? – Жить и радоваться, у вас же на самом деле все есть для жизни.

– Это вы опять про леса и озера?!

– И леса с озерами – неплохо, Нина! И музей, и люди! Здесь у вас хорошие люди, правда? Просто на редкость! А?..

До этого новый директор был важный такой, благодушный – про знаменитого Павла Санькова мимоходом сказал, мол, подумаешь, знакомство! – всласть учил провинциальную дурочку жизни, а она подыгрывала. Зря он думает, что она в Москве пропадет: там видно будет, кто пропадет, а кто нет! А как заговорили про хороших людей, он изменился, глянул пристально, внимательно, даже сел по-другому.

Ну что ж!.. Наверное, пора.

– Люди у нас и правда очень хорошие, – согласилась Нина и потупилась. – Анна Львовна была, конечно, лучше всех! Ее не стало, и теперь я точно уеду. – Она помолчала. – Андрей Ильич, вы хотели картину посмотреть. Хотели?

– Какую картину? – не понял Боголюбов.

– Которую Сперанский подарил! Помните, у Модеста в трактире?.. Когда проводы были. Мы ее к сыну провожали, а она на тот свет… на следующий день отправилась. Вот. – Нина вскочила, подошла к картине на стуле и сорвала коричневую бумагу. – Смотрите сколько хотите!

Боголюбов уставился на портрет. На нем был изображен сивый мужик с косой.

– Откуда это у вас?!

– Она все время была у меня, – призналась Нина. – Тогда после праздника Анна Львовна ее домой не забрала, мне отдала. Мы договорились, что я на вокзал ее принесу. От меня до вокзала два шага, а от дома Анны Львовны далеко. Вот она и решила…

Боголюбов подошел, уперся ладонями в колени и стал рассматривать мужика. Из-за немытых окон видно было плохо.

Он рассматривал и думал лихорадочно.

Зачем ему показывают картину?.. Чтобы он ненароком не забрался в дом Анны Львовны? Чтобы не приставал к Сперанскому? Почему этот портрет так важен? Откуда Нина узнала, что он хочет его посмотреть, он говорил об этом только Саше и Дмитрию Саутину!.. Еще, помнится, Сперанского спрашивал. Когда он говорил Саутину, что хочет посмотреть картину, Нины в музее не было, она взяла больничный! Саутин был очень раздосадован этим ее больничным, так раздосадован, что Боголюбов даже удивился. Что тогда рассердило Саутина? Что Нина покинула наблюдательный пост, с которого должна была следить за новым директором музея? И, выходит, они все друг с другом поговорили и решили – так сказать коллегиально! – картину Боголюбову показать. Вот она, смотри сколько угодно.


И еще.

История о том, что Анна Львовна не забрала подарок Сперанского домой, казалась ему… неуклюжей, неправдоподобной!.. Она была счастлива, когда Сперанский принес ей «такой замечательный подарок», то и дело спрашивала, чем она это заслужила и всякое такое, а потом отдала эдакую драгоценность молодой сотруднице, которая живет почти что в хлеву?! Вряд ли Анна Львовна о Нинином житье-бытье была не осведомлена – и все же отдала?! Зачем?!

– Чудны дела твои, Господи! – произнес Боголюбов, рассматривая мужика на полотне. – Шедевр. Истинное наслаждение.

– Что вы говорите?!

– А?.. Ничего. – Он распрямился и посмотрел на хозяйку. Она прихлебывала остывший кофе, и у нее был вид человека, наконец-то скинувшего с плеч неприятное и тягостное дело.

– А девушка ваша красивая, – вдруг сказала Нина и стрельнула в него глазами. – Стильная такая.

– Это моя жена, – зачем-то объяснил Боголюбов, и она так удивилась, что ойкнула совсем по-деревенски.

Забывшись, он походил туда-сюда по комнатке, и от его шагов в шкафу звенела и дрожала посуда.

– Нина, – сказал он, спохватившись, – я картину заберу с собой, ладно? А завтра принесу в музей! Вы же ее должны, наверное, наследникам передать, или кому там? Сперанскому вернуть?

– Забирайте, конечно! – Она махнула рукой. – Теперь какая разница…

Кое-как обмотав полотно коричневой оберточной бумагой, Боголюбов выбрался из дома и пошел среди угольных луж и щепок по чавкающей дорожке. Обрадованная Мотя трусила за ним. Коричневая бумага шуршала и полоскалась на ветру. Нина стояла на крыльце и смотрела ему вслед.

Боголюбов откинул брякнувшую щеколду и помахал ей рукой.

– Как же, – пробормотал он себе под нос. – За кого вы меня принимаете?! Я болван, конечно, но все же не слепой!

И поудобнее перехватил картину – совсем не ту, которую писатель Сперанский преподнес Анне Львовне в трактире «Монпансье». Она была очень похожа – но не та!..



Он пошел в обход, не через Земляной Вал, а переулками, хотя это было глупо: на него оглядывались прохожие, приостанавливались и смотрели ему вслед.

Он шел довольно долго, куда-то сворачивал, поднимался в горку, обходил лужи и заблудился. Нести картину было неудобно, бумага то и дело сползала, и очень хотелось как-то избавиться от этого мужика с косой!..

Деревенские домики за серым штакетником сменились двухэтажными – внизу беленый кирпич, сверху деревянная надстройка, зеленые крашеные ворота были заложены поперечными балками. Из-под ворот брехали лохматые псы, звенели цепями. Мотя в перепалку не ввязывалась, деловито бежала рядом, изредка взглядывая на него – молодец я?..

– Молодец, – похвалил Боголюбов.

Возле одного из домов, нарядного на вид, с резными наличниками и высоким крылечком, стояло несколько машин, и потный дядька в полинявшей капитанской фуражке грузил в «Ниву» какие-то ящики.

«Меблированные комнаты мещанки Зыковой», – прочел Боголюбов вывеску, набранную вполне убедительным самодержавным шрифтом. Ему очень надоел мужик с косой, надоела коричневая оберточная бумага, надоело идти по улице под взглядами прохожих, и он решил зайти в «меблированные комнаты» и вызвать такси. Наверняка в этом городе есть такси, оно приедет и отвезет его. Адрес: Красная площадь, дом один.

Покуда он поднимался на крыльцо и проламывался с картиной в узкие двустворчатые двери, побитые дождями и морозами, дядька, бросив ящики, смотрел на него во все глаза.

– Добрый день! – уже почти проломившись, прокричал Боголюбов. – Это я не украл, это мне законно дали!..

– Ну-ну, – ответил дядька.

В «меблированных комнатах» был аквариумный полумрак – от гераней, которыми сплошь были заставлены подоконники. На полу дорожки, на шкафах и комодах салфетки, связанные крючком. За конторкой, подперев щеку кулачком, сидела румяная девушка и смотрела в компьютерный монитор.

– Здрасте, – растерянно сказала она, завидев Боголюбова с картиной. – Вы… постоялец?

Он прислонил свою ношу к гнутому венскому стулу, вздохнул и вытер пот со лба.

– Вы… турист? С группой?

– Где-то в глубине души я турист, – согласился Андрей Ильич. Здесь, среди гераний, салфеточек и половичков, идея с такси показалась ему очень глупой. – Но я без группы.

– А-а, вы, наверное, в буфет, да? Проходите, мы открыты.

И девушка показала рукой, куда проходить.

Над притолокой была прибита вывеска «Буфетная», и из-за стены раздавались соблазнительные звуки – звякала посуда и негромко разговаривали.

Ругая себя, Боголюбов «прошел» и картину за собой вволок.

В небольшом помещении оказалась настоящая буфетная стойка, уставленная тарелками и блюдами с разносолами, столы, покрытые белыми скатертями, полосатые мягкие стулья, в углу фикус. Лера, обернувшаяся на звук колокольчика, когда он вошел, с изумлением смотрела, как он втаскивает картину.

– Общий привет, – провозгласил Боголюбов, чувствуя себя идиотом.

Лера держала в руке кошелек, такой знакомый ему, как будто это был его собственный кошелек, старый друг!.. Сколько раз он подкладывал туда денежку – просто так, потому что у него было что подложить, а ей вечно не хватало денег!..

– А я… кофе покупаю, – сказала Лера, как будто оправдываясь. – У тебя кофе нет.