Чудны дела твои, Господи!

…Он никогда не злорадствовал. Ни разу за всю жизнь не сказал: «Я предупреждал!» Он никогда не унижал ее, даже если ему не нравилось то, что она пишет, казалось смешным или наивным. Он… не умел и не желал издеваться над ней. Он говорил: я терпеть не могу издевательств!..

– Андрей, прости меня.

Он кивнул, не слушая.

Потом вложил ей в пальцы длинную хрустальную рюмку, в которой колыхалось плотное красное вино.

– Давай за свободу, – предложил он. – Я тебя поздравляю, Лерка. Ты освободилась – не только от казино в Казахии, но и от заблуждения, что за деньги можешь делать все, что угодно, даже кататься по Красной площади голой верхом на козе!..

Лера вдруг засмеялась.

– Что это за слово – Казахия?

– Так говорили у нас в строяке, в университете.

Он глотнул «портвейнцу».

– Скажи мне, как сценарист. Если ты придумываешь актерам роли, они могут в середине взять и начать играть другие? Или поменяться ролями?

– Нет, конечно. Но можно придумать так, чтобы персонаж просто сам по себе поменялся. Не знаю, прошло три года, и… ты показываешь ту же Машу, только уже с коляской! Или, наоборот, с фингалом под глазом. И коляска, и фингал означают, что ее жизнь изменилась.

– Это мне не подходит.

– Тогда о чем ты спрашиваешь?

Он посмотрел на картину, вздохнул и рассказал ей все от начала до конца.

Лера слушала, как будто ей хорошую книжку вслух читали. Даже рот приоткрыла.

– Зачем Нина отдала мне этот портрет с мужиком? И куда делся тот, который на самом деле подарил Сперанский? И что было в зеленой папке? Почему меня ударили по голове? Какие картины писал на чердаке старый директор? И куда подевалась…

– Нет, нет, – перебила Лера. – Самое главное – от чего умерла Анна Львовна? Вот вопрос, на который должен ответить герой.

– Я не герой, а олух царя небесного.

– Ты должен поговорить с этим самым Модестом. И еще со Сперанским, мне кажется.

– Они все время врут.

– Тогда пусть Саша поговорит.

– Саша! – фыркнул Боголюбов. – Что он может такого, чего не могу я, этот ваш Саша?!

Он посидел, задумавшись, а потом крепко поцеловал Леру в губы.

– А может, и поговорю. Я тоже хитрый. Наша хитрость в рогоже да при глупой роже, а ничего тоже…

Лера потянулась было к нему, но он уже отвлекся. Вовсе он не собирался целоваться с ней – в буфетной «Меблированных комнат мещанки Зыковой»!..

– Между прочим, я зашел сюда, чтобы заказать такси.

– А куда ты собрался ехать?

– Как?.. Домой.

Лера уставилась на него.

– Так… Мы живем… ты живешь за углом. Сейчас надо налево повернуть, и будет наш забор.

– Я должен как-то попасть в дом Анны Львовны. – Он поднялся и похлопал себя по карманам. – Если картин было две, то где вторая? Осталась у нее дома?..

– Хочешь, я заплачу? – предложила Лера. – У меня тьма денег. Мне оформили шикарный расчет.

– Про деньги Нина тоже спрашивала, – вдруг вспомнил Боголюбов. – Откуда у меня деньги!..

– Ты сказал?..

– Пусть они сами выясняют.

– Кто они, Андрей?

– Вот именно, – сказал Боголюбов. – Они – это кто?..




На следующее утро он опять ушел из дому очень быстро, почти сбежал, чтобы особенно не расслабляться за кофе, который Лерка вчера купила и сварила целый кофейник, и не слишком вдаваться в размышления и глупые мечтания. Лера еще пару раз повторила, что уезжает, на что он не обратил ни малейшего внимания, а велел ей к его возвращению наварить ухи. Рыба в холодильнике.

– С чего ты взял, что я буду варить тебе уху? – поинтересовалась Лера. – И рыба хоть почищена?

– С того, что мне ухи охота, – излишне громко сказал Боголюбов, – и рыба почищена!

Посмотрел на бывшую жену внимательно, хотел еще что-то добавить, но не стал. Взял поводок и ушел с собакой за ворота.

Между прочим, машина Юлькиного кавалера куда-то подевалась. Должно быть, Саша ее забрал или местное начальство в лице Никиты Сергеевича, и Андрея это обрадовало.

Он пошел по весенней Красной площади к памятнику Ленину и некоторое время постоял, задрав голову и рассматривая вождя мирового пролетариата.

– Ну и что я должен делать? – в конце концов спросил он у вождя. – Брать штурмом телефон и телеграф? Захватывать мосты?

Вождь с его указующей рукой на самом деле занимал в рассуждениях Боголюбова очень важное место, и приход к нему задуман был неспроста.

Если бы не вождь с рукой, возможно, Андрей Ильич ни о чем бы не догадался!.. Он немного потоптался у постамента и попробовал воспроизвести указующий жест.

Стайка мальчишек притормозила в отдалении и стала пялиться.

– Смотри, че делает!

– Турист, точно тебе говорю!.. Они все с приветом!

– Может, он пародист? Из КВН? Они там так руками делают!

Андрей Ильич одернул куртку и пошел по площади с независимым видом. Из КВН, надо же!..

…Может, права Лера, и нужно прежде всего разыскать Иванушкина и выложить ему – как «лицу официальному»! – все свои соображения? Андрей Ильич вздохнул протяжно. Собственно, и соображений никаких особенных нет, есть только смутные догадки, ничем не подкрепленные и не объясняющие почти ничего. Или все же лучше обсудить их с Сашей?..

Боголюбов поморщился, махнул рукой и пошел дальше. Перед Сашей ему было не то что стыдно, а неловко, и советоваться с ним – как с «лицом официальным»! – не хотелось вовсе. Саша весь день занимается боголюбовскими делами и, видимо, будет заниматься еще долго, оттого и мается Андрей Ильич, оттого и неловко ему!.. Если бы третьего дня он дал себе труд выслушать сестру, не было бы никаких гонок по ночному лесу, пистолета и «угрозы жизни и здоровью»! А Боголюбов слушать ее не стал, и на помощь пришли посторонние люди – этот самый Саша, да еще невесть куда запропавшая позавчера Ефросинья! Выходило, что он, Боголюбов, должник, а чем и как отдавать – непонятно, и одалживаться еще больше ему в тягость. Не станет он одалживаться, пока, по крайней мере…

Вдвоем – Мотя на поводке и в голубом ошейнике – они завернули в музей. Дабы не смущать музейных смотрительниц, новый директор собаку привязал к решетке со стороны служебного входа и некоторое время честно провел в кабинете, просматривая и прочитывая личные дела. Думал он в это время совершенно о другом, и все это было пустой тратой времени. Потом придется еще раз читать, внимательно. Несколько раз позвонил большой красный телефон на столе. Директор английской школы – была в городе и такая, оказывается! – спрашивал, не выступит ли Боголюбов с лекцией о британском искусстве или, может, пришлет кого. Боголюбов обещал выступить лично. Настоятель монастыря осведомлялся, прибудет ли коллекция русской иконы для монастырской выставки в срок. Об этой выставке, мол, еще зимой договаривались. Позвонили из приемной министра, вежливо поинтересовались, освоился ли Андрей Ильич на новом месте, а также сообщили, что министр ждет звонка на будущей неделе, звонок в приемной «на контроле». Андрей Ильич опять вздохнул, еще горше. Отчитываться ему пока было не о чем.

Голова у него побаливала, и очень хотелось, чтобы перестала. От этой тупой, непрекращающейся боли он чувствовал себя болваном – вдвойне.

Под конец дня небо над парком набрякло, стало сизым и зимним, сразу потемнело, и из низких туч ни с того ни с сего хлопьями повалил снег, да так густо, что моментально залепил клумбу с первоцветами и дорожку. Жалкий мокрый голубь спланировал на подоконник, пристроился в угол и нахохлился.

Андрей Ильич захлопнул папку, проверил, правильно ли лежит на телефоне трубка на витом шнуре, замкнул дверь на ключ и вышел к своей собаке.

Мотя жалась под лавкой, вид у нее был растерянный.

– Ничто не предвещало! – сказал ей Андрей Ильич, отвязывая поводок. – С утра-то совсем тепло было.

Ему необходимо зайти «по делу» к писателю Сперанскому, но от густо валившего снега, наползавших из-за леса туч, которым не было видно конца, из-за сырого холода, от которого вдруг застучали зубы, очень захотелось домой.

Наверняка Лера варит уху и даже накрыла круглый старый стол в гостиной – в центре композиция «Медведь на воеводстве», – и можно попробовать затопить голландку, выходившую одной стеной в гостиную, а другой в кабинет. Наверняка ее можно затопить!..

Он и отправился бы домой, но воспоминание о вожде мирового пролетариата удержало. Ильич наверняка пошел бы до конца, вот как!.. Несгибаемый воли человечище, живее всех живых, хоть и помер.

В наступившей зиме было пустынно и безлюдно, в окошках желтые огоньки, на улицах ни души. Только прогрохотала по брусчатке мокрая и грязная «Нива».

– Может, подвезти? – притормозив, спросил из «Нивы» дядька в фуражке, тот самый, который вчера смотрел, как Андрей тащит картину. – Метель, ядрить твою через коромысло, надо ж такому быть!..

Боголюбов махнул рукой:

– Спасибо, мне тут рядом!

– Ну-ну, – ответил дядька и загрохотал дальше.

На участке писателя Сперанского от валившего снега все казалось меньше: дом с деревянными колоннами как будто присел и нахмурился, круглые кусты недоуменно топорщили запорошенные ветки.

Оставляя темные расплывающиеся следы, Боголюбов взошел по пологим ступеням, постучал в переплет стеклянной двери и шмыгнул замерзшим носом. Мотя возле его ноги трясла ушами и, кажется, тоже шмыгала носом.

Боголюбов прислушался и еще постучал. Подождал и, приставив ладонь козырьком к глазам, заглянул внутрь. Ему показалось, что в доме мелькнул желтый огонек. Мелькнул и пропал. От дыхания холодное стекло запотело, он протер его рукавом.

– Алексей Степанович! – крикнул Боголюбов негромко. – Это я, новый директор музея!

И опять прислушался.

Мотя вдруг перестала отряхиваться и насторожилась.

Зазвучали шаги, стеклянная дверь распахнулась.