Чудны дела твои, Господи!

– А что ты вдруг о Сперанском-то вспомнил? – поинтересовалась старуха, голос у нее стал добрым. Ей нравилось разговаривать с молодым директором о живописи. – У нас других художников полно, и лучше гораздо. Ты бы в запасники сходил, еще ведь ни разу не был.

– Не был, – согласился Боголюбов, думая. – Это точно, не был. Я схожу.

– Там и Зворыкин, и Богданов-Бельский. И Сверчков!.. У нас что ни полотно, то сокровище, – продолжала старуха с гордостью. – А Сперанский – что?.. Ну, рисовал чего-то! Это же не значит, что он художник с Рокотовым наравне.

– А старый директор тоже рисовал?

– Грешил, грешил. Сам же и смеялся над собой-то. Говорил: проведи столько лет среди картин, не захочешь, а живописцем станешь! Только он свои художества никому не показывал, стеснялся. Да оно и правильно, наверное.

– И вы его работ не видели?

– Да где же, товарищ директор! К себе меня он не звал, – она даже засмеялась, – и в музей своих картинок не носил.

Боголюбов понимал, что что-то упускает, но изо всех сил старался поймать мысль за хвост, как проворную белку.

– А музей когда-нибудь работы Сперанского покупал?

Софья Григорьевна махнула рукой.

– Это что значит?

– Покупали. Поддерживали его вроде как, чтоб совсем не загнулся, не спился. Уж не знаю, кто это придумал, старый директор ли, а может, и Анна, но покупали. Одна трата денег. Откуда у музея лишние-то деньги? В прежние времен государство еще кой-чего выделяло, а сейчас, – она опять махнула рукой, – крутись как хочешь. А как же? Разве не так?

– И что? – сам у себя спросил Боголюбов. – Какая разница, есть в музее картины папаши Сперанского или нет? Или их покупали за тысячи и миллионы?

– Да что ты, – перепугалась Софья Григорьевна. – За какие миллионы?.. У нас тут сроду никаких миллионов не водилось!.. Что это ты придумал, товарищ директор? Я тебе такого не говорила!

– Анна Львовна дружила со Сперанским?

– Дружила! – фыркнула старуха. – По молодости лет замуж за него собиралась, вот как дружила! И вышла бы, кабы не морячок заезжий! Он к нам на побывку приехал, дружок у него тут служил. Военных-то много было, говорю же. Так она художнику сразу отставку, а с морячком закрутила. Только не сложилось там ничего, уж не знаю почему. Вернулась через несколько лет – одна, да так одна и осталась.

– А дети? Дети были у нее?

Софья Григорьевна покачала головой.

– Вроде сын. Ездила она несколько раз вроде как к сыну этому, а сам он ни разу не был. Не видели мы его. Только я думаю, что и нет его вовсе, выдумала она это от одиночества своего женского и судьбы нескладной. У одиночки судьба незавидная. Ну, скажи на милость, какая мать родного ребенка отцу по доброй воле отдаст? Да еще такому, который то и дело в море ходит, на берегу и не бывает почти!

– А Сперанский?

– А что он? Он запил, как она закрутила, и так попивал, а тут уж с полным правом принялся, с чувством. А потом женился. Ну а когда вернулась Анна, про женитьбу-то уж никто и не вспоминал. А там я не знаю… Да ты меня сплетничать, что ли, позвал? – вдруг спохватилась старуха. – Сроду не сплетничала и сейчас не стану!

– Вы не сплетничаете, – возразил Боголюбов. Он сильно нервничал. – Вы мне помогаете. Мне обязательно кто-то должен помочь. Я никак не могу разобраться.

– Да чего там разбираться. – Старуха покачала головой. – Музей у нас прекрасный, люди все хорошие работают! Ты в запасники сходи! И ведь все по кусочку, по рисуночку, по холстику после войны собирали. Основную-то экспозицию эвакуировали, успели, а остальное?.. Кто куда свез – ничего не знали! А книги, мебель? Книги знаешь какие были? Барские, в дар церкви предназначенные, в серебряных окладах! Ничего же не осталось, что правда, то правда. Вот собирать и восстанавливать Сперанский помогал, это было. Что было, то было. Они со старым директором каждый день то по архивам, то по складам, то по дальним селам ездили, музейное добро собирали. Запрягут лошадку, и поехали!.. И в распутицу, и по снегу. И так несколько лет. А то ведь без разбору вывозили, когда немец наступал, кто там разбирать станет, лишь бы ноги унести! А они собирали. Может, за это ему и благодарность такая была, работы его к нам брали, не знаю.

Боголюбов, пока она говорила, слепил мокрый снежок и, несильно размахнувшись, кинул его в Мотю, которая смирно сидела на крылечке. Кинул – и попал!

– Что ж ты в собаку кидаешься, товарищ директор? – укорила старуха. – Взрослый, а балуешься. Сходи, сходи в запасники.

– То есть художник Сперанский помогал старому директору восстанавливать фонды?

– Точно, помогал, это было.

– А Анна Львовна в этом участвовала?

– Ну! Она тогда девчонкой совсем бегала. Они-то годков на десять ее постарше.

– А потом стала заместителем и начала покупать у Сперанского работы?

– Не знаю, она, не она ли!.. Только картинки у него брали. Кончились твои секретные вопросы? Или еще что хочешь спросить? Ты уж спрашивай, а то у меня ноги мерзнут.

Боголюбов проводил ее внутрь – после улицы показалось, что в музее очень тепло, сказочно тепло и хорошо пахнет: полиролью, как будто старыми книгами и старыми коврами, но одновременно и чем-то свежим, должно быть, от установок, которые поддерживали влажность.

Установки, как и камеры наблюдения последней модели, как и многое другое, покупал на свои деньги благотоворитель Дмитрий Саутин.

Впрочем, камеры последней модели не работали!

Софья Григорьевна утирала платком покрасневший нос и улыбнулась Боголюбову по-свойски. Он взбежал по лесенке, зашел в кабинет к Иванушкину и плотно прикрыл за собой дверь.

– Народ волнуется, – сказал Саша, завидев его, – будет к Первому мая премия или не будет.

– А должна быть?

– Анна Львовна ко всем праздникам… изыскивала резервы.


– Значит, мы тоже изыщем.

Андрей Ильич разгреб место на подоконнике, уселся и стал делать ногами гимнастическое упражнение «ножницы».

– Ты что? – насторожился Саша. – Узнал что-нибудь?

– Папаша Сперанский и старый директор музея были большими друзьями. Неразлейвода. Вместе восстанавливали после войны музей.

– И чего?

– В нашем музее работы Сперанского никогда не выставлялись, несмотря на их дружбу. Еще она собиралась за него замуж, но закрутила с заезжим морячком.

– Кто… собирался замуж? За кого?

– Анна Львовна за папашу Сперанского. У них был роман, как сейчас принято говорить. А потом она уехала с каким-то заезжим моряком. Однако всем известно, что у нее родился сын. Родился не здесь, а где-то в другом городе. Спрашивается, чей это сын? Художника Сперанского или того, другого?..

– То есть ты хочешь сказать, что писатель Сперанский сын Анны Львовны?!

Боголюбов пожал плечами с некоторым злорадством.

– И что нам это дает?

Андрей опять пожал плечами.

– Да ну, не может быть! Сколько ему лет?.. Ну… лет пятьдесят, да?

– Или сорок, – подсказал Боголюбов. – Ты что, не мог у него выкрасть паспорт и посмотреть? Ты ж секретный агент!

– Я не понимаю, чего ты веселишься.

– Фонды, – сказал Андрей Ильич. – Они вместе собирали музейные ценности по крошечкам и по кусочкам, понимаешь? Старый директор и папаша Сперанский. Они ездили по дальним селам и городкам, собирали музейное добро. На лошадке ездили, – зачем-то добавил он и опять принялся делать «ножницы».

– Хорошо. Они собирали музейное добро. Когда это было?

– Насколько я понял, в шестидесятые годы. Видимо, им это первым в голову пришло.

– Что пришло, Андрей?!

Боголюбов соскочил с подоконника.

– Музей во время войны был разорен и разграблен подчистую. Ничего не осталось. Вон в первом зале фотографии, что здесь было, когда наши отсюда немцев выбили.

– Я видел.

– Одни руины, – подтвердил Боголюбов. – После войны стали восстанавливать здание, дворовые постройки и парк. Восстанавливали долго и трудно. До фондов дело дошло уже почти в шестидесятые. Основная часть экспозиции, насколько я понял, была эвакуирована, но и осталось полно! Что-то растащили, что-то разобрали, попрятали. Директор-фронтовик и его приятель-художник принялись собирать ценности. Эти ценности пылились в каких-то архивах, на складах и в клубах. Никому не было до них дела. Их никто не считал, не классифицировал, не описывал. Это все же не коллекция скифского золота из Эрмитажа!..

– Подожди, – прервал Саша, и веснушки его покраснели, – так, секундочку…

– Вот именно, – сказал Боголюбов. – Скорее всего, девяносто процентов музейного добра, ну, за исключением основной коллекции, было вывезено! Что-то увозили в эвакуацию, а что-то просто разбирали. Без документов, описей и каталогов. Я в этом уверен. У Сперанского и директора было разрешение, подписанное каким-нибудь тогдашним большим человеком, не знаю, начальником отдела культуры местного обкома партии, допустим! Они приезжали и забирали старые пыльные картины. Оставляли расписку. И уезжали. Все, точка. Конец операции.

Саша засунул руки в карманы джинсов.

– Значит – допустим, допустим! – они привозили картины, да?

– Ну, не только картины! – перебил Боголюбов – Мебель, книги. Бронзу. Быт помещика! Какие-нибудь иконы наверняка, тоже ведь музейные экспонаты! В этот музей из всех окрестных усадеб свозили все самое-самое, мне сама Анна Львовна рассказывала! Богатейший был музей!

– Хорошо. Определяли ценность картин и вещиц, назовем это так. Менее ценные сдавали в музей как найденные. Самые ценные оставляли себе. Их никто не искал, они пропали во время войны, их списывали как утраченные. Или как это формулируется?

– Так и формулируется, – кивнул Боголюбов.

– И потом – допустим! – они на двоих их сбывали. Знатокам, коллекционерам. Потихоньку, полегоньку. Ничего особенного, но на безбедную жизнь в социалистической стране хватало. Думаю, картины там тоже были. Может, не слишком много, десяток-полтора, но были. Не только антиквариат.

– Видимо, картины замалевывал Сперанский. Ну, как еще их прятать? У него в доме не могли открыто висеть на стене подлинники Рокотова и Левицкого!..

– Потом Сперанский умер. И… и что?..

– Не знаю, Саша. Старый директор продолжал что-то замалевывать. Именно поэтому его чердак укреплен, как хранилище Гознака! Поэтому не осталось ни одной работы старого директора. Их все… убрали после его смерти. Так сказать, во избежание. Чтобы в случае какой-нибудь мифической экспертизы нечего было сличать.

– Кто убрал? Анна?

– Ну конечно. Все до одной картины старого директора были вывезены. Чтобы невозможно было определить, кто именно написал – старый директор или Сперанский. Я уверен, что картина, которую подарили Анне, была написана старым директором – то есть замалевана, конечно! – а та, что подсунули мне – кисти Сперанского, и вполне чистая, без всякого «второго дна». После смерти Сперанского главной в деле стала Анна Львовна.

– В каком деле?