Чудны дела твои, Господи!

– Ну, за окончание работ!..

Андрей Ильич глотнул теплого шампанского и спросил осторожно:

– Каких работ, Евгения Алексеевна?

Она засмеялась.

– Этот парень, ваш заместитель. Он же мент, правильно я поняла?

Боголюбов кивнул.

– Я догадалась, когда он вытащил у меня паспорт. Но открыться ему я все равно никак не могла. Вы уж меня извините.

– Вы… кто? – спросил Боголюбов. В коридоре почти под дверью громко и гортанно закричали, затем вступил еще один голос, а потом несколько. – Шумно тут у вас.

– Общежитие. – Она пожала плечами. – Иностранные рабочие на нелегальном положении и их семьи. А что вы хотите?

– Я хочу знать, кто вы.

– Страховой детектив Басова Евгения Алексеевна. Из Екатеринбурга. Да я вам сейчас все объясню!

– Хотелось бы, – пробормотал Боголюбов и еще глотнул из стакана.

– У меня задание. Проверить законность приобретения бронзовой скульптуры. Авторство приписывается Франческо Беллини, восемнадцатый век. Хотите, фотографии покажу?

Она извлекла из шкафа вполне цивилизованный портфель и выложила перед Боголюбовым несколько фото.

– Эту бронзу, согласно историческим документам, австрийский маршал Меннинг подарил Суворову, а потом она по наследству досталась Муромцеву, хозяину усадьбы, где сейчас ваш музей. В наше время была куплена вполне легально, документы на первый взгляд никаких сомнений не вызывали. Скульптура очень старинная и ценная, и приобретатель, естественно, решил ее застраховать. Ну, на большую сумму, конечно. Мы, то есть страховая компания, стали изучать вопрос, и оказалось, что бронза была когда-то собственностью вашего музея, а дальше концов никаких, сколько мы ни искали.

Боголюбов повертел в руках фотографию.

– Ну, не могла же она просто так из воздуха возникнуть, правда? Значит, украдена! Кем и когда? Музей не заявлял о краже, мы подняли все архивы. Ну вот… Мне пришлось отправляться сюда и… разбираться на месте. В общем, сразу стало понятно, что официальным путем я ничего не добьюсь, и пришлось соорудить… маскарадный костюм.

Она вытянула ноги и поболтала ими. Ряса заколыхалась.

– Кстати, это проверенный способ. На таких, как я – нищенок, побирушек, тихих и убогих, – как правило, никто не обращает внимания!

– И… что вы установили?

– Краденая бронза, конечно. – Ефросинья, то есть Евгения Алексеевна, кивнула на фотографию. – Я в музей приходила каждый день. Или почти каждый. Я тот зал, где старые фотографии, и довоенные и послевоенные, наизусть выучила, могу с закрытыми глазами рассказать, что на них изображено. И на одной – как раз! Наша бронза! То есть это музейная вещь, которая когда-то кем-то зачем-то была украдена.

– Ну как – зачем? Чтобы продать.

– Ну да. Налейте мне еще шампанского. Я молодец!

– Наверное, – согласился Андрей Ильич.

– Вообще, в музее происходят всякие… деловые операции. Я об этом догадалась довольно быстро. На таких, как я, не обращают внимания, говорю же! И люди здесь вполне серьезные. Когда вы приехали, я пыталась вас предупредить, но сказать, кто я такая, никак не могла, простите! Мало ли как вы себя повели бы! А у меня многомесячная работа.

– Ну, конечно.

– Как я поняла, махинации проворачивались не только с бронзой, но и с картинами. Они очень много говорили про картины в доме старого директора.

Я подслушивала. С той стороны, где прудик! Перелезу через забор, сяду под яблоню и сижу. Они, если замечали, выгоняли меня, а я знай свое: Божий человек, куда хочу, туда и хожу. Собака ко мне привыкла, мы с ней вместе сидели.

Она еще глотнула.

– Это я к вам забралась в первый вечер, – призналась она и засмеялась. – Извините меня! Я же… детектив! Мне было очень интересно, кто вы! Вы же совершенно не похожи на музейного работника! Я хотела ваши документы посмотреть потихоньку. И ничего не нашла, конечно. И вот что меня удивило – в директорском доме не было никаких картин!

– Я знаю.

– Я думаю, их подворовывали из музея, а потом продавали. Но сначала, разумеется, писали что-то сверху. До конца я не разобралась, да у меня и задачи такой не было.

– Эх, Евгения Алексеевна, – произнес Боголюбов с досадой, – как бы вы мне помогли, если б сразу сказали, кто вы!

– Возможно.

– Да не возможно, а точно! И зачем вы все время пугали Анну Львовну? Пророчествовали? «Дому сему быть пусту»? В роль вошли?

Она махнула рукой.

– Пугала, потому что она мне не нравилась страшно!.. Отвратительная тетка!.. Правда! Как она разговаривала, слышали бы вы!

– Я слышал.


– А собака? Она собаку приказала под крыльцо посадить, и никто не посмел ослушаться!

– Тогда зачем вы поставили ей на стол цветы в день похорон?

Евгения исподлобья посмотрела на него.

– Потому что так полагается, – отчеканила она. – Я не была на кладбище, а человека, каким бы он ни был, нужно проводить по-человечески.

– Хорошо бы по-человечески, – задумчиво согласился Андрей Ильич. – Вообще, хорошо бы всегда все делать по-человечески.



Боголюбов съел тарелку огненной ухи и пять расстегаев, развеселился, раздухарился и спросил у Леры, добавляла ли она в уху шампанское.

– Зачем? – не поняла она.

– Как зачем?! – вскричал разгулявшийся Боголюбов. – Ты ничего не понимаешь в ухе! Обязательно нужно добавить полстакана водки или стакан сухого шампанского.

– Это ты ничего не понимаешь в ухе, – отвечала Лера из коридорчика. Она там давно возилась, брякала чем-то. – Это если уха из осетрины, тогда в нее шампанское льют, такая уха роскошь любит. А если из речной рыбешки, водки достаточно.

Боголюбов закрутил кран, пристроил вымытые скопинские тарелки на полку и критическим взглядом оглядел свою кухню.

Буфет выбрасывать ни за что не стану, решил он. К нему только нужно дверцу приделать. Спрошу у Модеста, наверняка в городе есть краснодеревщик, который еще не допился до белой горячки. Плита времен Очакова и покоренья Крыма тоже послужит. Латунная ванна с краниками – прекрасная вещь. На какой-нибудь барахолке Лерка найдет ширму. Она мастерица находить всякие такие штуки. Ширма будет на ножках, с резным заборчиком поверху. Мы ее перетянем и поставим вот так, чтобы сидя за столом не таращиться в ванну. Ну, шторы тоже Лерка подберет. Она всегда так делает – купит какую-нибудь ерунду, скажет: поставим сюда. Ставим, и так хорошо получается! Как будто профессиональный дизайнер придумал.

– Лерка, – крикнул размягченным ухой и приятными мыслями Боголюбов. – Ты купишь ширму?..

– Какую ширму?

Она появилась на пороге с веником и совком. В совке щепки и какой-то мусор, довольно много. Должно быть, она перед печкой подметала.

– Ширма – это ширма, – сказал Боголюбов, внезапно и сильно разволновавшись. – Ты что, не знаешь такого слова?

Лера ссыпала мусор в ведро, аккуратно убрала под раковину веник и совок и посмотрела на Боголюбова.

– Мне нужно в Москву, Андрей, – сказала она довольно холодно. – Праздники впереди, меня ждут.

– Да кто там тебя ждет!

– Кто бы ни ждал, а мне все равно надо ехать.

Боголюбов вдруг вскипел:

– Надо, значит, давай езжай. Скатертью дорога.

– Мы… неправильно себя ведем, Андрей.

– Что значит – неправильно? А как правильно?

Он подошел, взял ее за плечи и поцеловал. И она его поцеловала.

– Лера, я тебя не хочу.

– Я тебя тоже не хочу. – Она посмотрела ему в лицо. – Не трогай меня.

– Я тебя не трогаю.

Он провел по ее рукам – вверх и вниз. Руки были совсем холодные, зима на дворе, конец света, а она в футболке! Бриллиантовые капли болтались в наивных розовых ушах, и он вспомнил, как придумывал ей подарок и как радовался, придумав эти самые капли!.. Художник-ювелир, приятель его приятеля, нарисовал их на плотной желтоватой бумаге, и Боголюбов долго прикидывал, хватит ли у него денег, и страшно гордился собой, когда понял, что хватит.

Он потрогал ее ухо. Лера закрыла глаза и потерлась виском о его ладонь.

– Не трогай меня, – прошептал Боголюбов.

– Я тебя не трогаю.

Она обняла его, пальцы сошлись на позвоночнике, и провела вверх-вниз. Он был теплый, гладкий, сильный, твердый – абсолютно чужой и такой свой, что Лера чуть не заскулила от отчаяния. Ведь он когда-то принадлежал ей, был ее частной, неприкосновенной собственностью, и этого не стало. Он был в ее полном распоряжении, особенно в постели, и она могла делать с ним все, что заблагорассудится, – и этого не стало. Он был ее радостью, ее вожделением, объектом ее самых немыслимых фантазий – и этого не стало!..

Она никогда и никому не призналась бы, что собственный муж вызывает у нее такие сильные, темные, страстные желания, но это было!.. А потом не стало. И она почти убедила себя, что забыла, как это прекрасно.

Он целовал ее шею и за ухом, взяв в большую ладонь затылок, и она закрыла глаза и стиснула зубы. То, что умерло, когда они расстались, вдруг ожило, и оказалось, что оно и не умирало никогда!..

…Вы дураки. Безмозглые идиоты. Кретины.

Вы думаете, у вас в запасе вечность, и поэтому бездарно теряете время. Вы думаете, у вас в запасе миллион шансов, и поэтому разбрасываетесь ими так безоглядно. Вы думаете, у вас в запасе столько радости бытия, что вы имеете право швыряться ею налево и направо. Ну, хорошо, Посмотрим.