Чудны дела твои, Господи!

Разумеется, никто не отозвался, и он зашел в кабинет. Здесь царил полумрак, шторы задернуты и большое зеркало в деревянной раме занавешено черной тафтой. На стенах висели какие-то картины, письменный стол был абсолютно пуст и чист, ни единой бумажки, зато в белом фарфоровом кувшине стояли свежие первоцветы.

Андрей Ильич подошел и потрогал. Кувшин был влажный, очевидно, поставили только что.

Он сел в жесткое неудобное кресло с высокой спинкой и огляделся. Массивные тумбы с выдвижными ящиками, книги в растрепанных переплетах, сложенные почему-то прямо на полу. С правой стороны – шкафы, в них тоже пусто. С левой – громоздкий сейф с приоткрытой толстенной дверцей.

Боголюбов чувствовал себя, как будто забрался в чужой дом в отсутствие хозяев, неловко ему было и очень хотелось поскорее выйти на улицу. Уйти он не мог: в конце концов, это теперь его музей, он за него отвечает и так до сих пор и не понял, кто и зачем в выходной день открыл дверь, почему прячется, как попала в парк черная тень по имени Ефросинья!..

Андрей Ильич встал, выглянул в коридор – никого! – подошел и потянул на себя дверь несгораемого шкафа. Внутри почти ничего не было, только несколько папок с белыми тесемками.

Он вытащил папки, но в директорское кресло возвращаться не стал, пристроился на стул напротив. На одной папке было написано черным маркером «Личные дела», и туда он заглядывать не стал. На другой «Ремонт» – в ней оказались копии счетов и чеков с фиолетовыми штампами. «Фанера первой категории, – прочитал Андрей Ильич, – кол-во листов 12, цена за 1 шт. 520 руб. 78 коп.».

Была еще одна папка ярко-зеленого цвета, самая нижняя. Боголюбов вытащил ее и открыл.

Он ничего не успел разобрать. Сзади что-то мелькнуло, он не увидел, но почувствовал. Оглянуться он тоже не успел. Взмах, как будто что-то просвистело в воздухе, страшный удар обрушился ему на затылок, и Андрей Боголюбов упал лицом в раскрытую зеленую папку.



Он очень замерз. Так замерз, что не чувствовал ни рук, ни ног. Как это ему пришло в голову спать на улице, да еще без спального мешка?! Он точно помнил, что, собираясь на охоту, закинул этот самый мешок в багажник! Почему он лег без него и под открытым небом, а не в машине или палатке?..

Он стал подтягивать ноги и не понял, подтянул или нет и есть ли у него вообще ноги. Потом медленно сел. Перед глазами все плыло и качалось.

Качался какой-то фонарь, плыли кирпичи в каменной кладке, за ними извивались деревья. От качки его сильно затошнило. Андрей взялся за голову. Голова была холодная и огромная, как будто чужая.

Он замычал. Тошнота только усилилась.

Перебирая обеими руками по каменной кладке, он поднялся на ноги, прислонился лбом к стене и постоял немного.

…Я не ездил на охоту. Я ходил в музей. Я сидел в кабинете и рассматривал папки. Больше ничего не помню.

Боголюбов не мог сообразить, где он. Кирпичная стена под фонарем казалась бесконечной. За желтым кругом было темно, и это означало, что пролежал он здесь долго, почти полдня.

Путаясь ногами и придерживаясь за стену, Боголюбов побрел куда-то, но быстро наткнулся на непреодолимое препятствие. Он повернулся и побрел обратно.

…Меня ударили по голове. Я сидел за столом спиной к двери, передо мной лежали папки. Кто-то вошел и ударил меня. А потом приволок сюда.

Стена повернула, и Андрей Ильич повернул вместе с ней. Руку он не опускал. Ему казалось, если опустит, то непременно упадет.

… де я? В катакомбах, в руинах?.. Что с головой? Она цела или развалилась на части?

– …Смотри, смотри!..

– Это кто там?

– Да вроде новый директор музея! Нализался, что ли?..

– Точно нализался! Ах, москвичи проклятые, одни безобразия от них!

– Тише, может, он слышит!

– Да ничего он не слышит, на ногах не стоит!

– Где я? – спросил Андрей Ильич пустоту, говорившую человеческими голосами. – Помогите мне.

– Пошли отсюда, ну его, – с сомнением отозвалась пустота после паузы. – Может, у него белая горячка!..

И снова тишина.

Кирпичная стена кончилась. Впереди замаячило что-то белое, и Андрей Ильич качнулся вперед к этому белому. Оно оказалось холодным, округлым и широким, и он понял, что это колонна, подпиравшая своды торговых рядов. За ней горели фонари, и по площади ходили люди.

Андрей Ильич постоял немного, унимая тошноту и качание. Нужно добраться до дома. Расколотая голова – бред. Он может стоять и даже кое-как двигаться, значит, голова на месте и более или менее цела. Нужно добраться до дому и сунуть ее под холодную воду. Только и всего.

Шел он долго. В расколотой не до конца голове засела мысль, что никто не должен видеть, как он идет, это казалось сейчас самым важным. Он обходил фонари и время от времени останавливался в темноте под деревьями, отдыхал и закрывал глаза, опасаясь, что его вырвет. Направление он определял по колокольне, на которой горел прожектор, и ему казалось, что он не дойдет никогда. Самым трудным было перейти Красную площадь, но он перешел и не упал и потом долго пытался открыть вертушку на калитке и не помнил, как открыл.

До крыльца он шел уже из последних сил и рухнул на ступени в изнеможении.

– Сейчас, сейчас, – сказал он себе и закрыл глаза. – Я просто посижу немного.

Холодало, и от холода Боголюбову легчало, только руки и ноги сильно затряслись. Высыпали крупные звезды, и между корявыми ветками старых яблонь повисла луна.

…Почему-то собака не бросается и не хрипит. Ах да. Я же ее выгнал.

Он нашарил в переднем кармане ключ, с трудом поднялся, отомкнул дверь и зажег электричество. Свет вывалился наружу. Луна сразу померкла, а звезды совсем пропали.

Чье-то присутствие явственно обозначилось позади – так отчетливо, что зашевелились волосы на разбитой голове. Боголюбов нагнулся – его сильно качнуло, – и схватил топор, прислоненный в углу под дверью.


…Все, хватит. Больше я не дамся!..

И развернулся с топором в руке.

Перед крыльцом в световом конусе сидела собака. Обрывок цепи болтался на шее. Ее, как и Боголюбова, сильно трясло.

– Дура, – сказал ей Андрей Ильич. – Идиотка. Пошла вон!..

Собака отбежала немного, но не ушла. Он вернулся на крыльцо, сел, положил подбородок на топорище и закрыл глаза.

Из темноты за ним наблюдали луна и мерзкая собака.

– Зачем ты вернулась? – спросил Боголюбов у псины. – Ты меня ненавидишь, и я тебя ненавижу. А хозяин твой помер давно.

«Мне некуда идти, – помолчав, ответила собака. – Я в лес собиралась, но глаз не видит ничего».

– В лес! – фыркнул Боголюбов. – В лесу жить надо умеючи! А ты что умеешь? Брехать только и на людей кидаться! Я тоже всю жизнь в Москве прожил, сюда приехал и ничего не понимаю!

«Вот и я в лесу не смогу, – сказала собака. – Волки загрызут, тут волков пропасть. И не уйти мне! Я дом стерегу. Хозяина нет, но дом-то остался. А я на службе. Со службы меня никто не отпускал».

– И я на службе, – согласился Боголюбов. – И никто меня с нее не отпустит. Только я не думал, что на ней могут убить.

«Меня все время хотят убить, – отозвалась собака даже немного залихватски. – Кто ни придет, все повторяют – утоплю, пристрелю. А как я службу брошу?.. Меня охранять взяли. Я охраняю, а меня все убить грозятся».

– Ну и дура, – повторил Боголюбов. – Как тебя зовут-то хоть?

Собака промолчала.

Он поднялся, позабыв, что его голову подпирает топор. Тот упал и сильно загрохотал. Собака отскочила в темноту. Андрей Ильич с трудом спустился с крыльца и, держась рукой за стену, пошел за дом. Взялся за края кадушки, сильно выдохнул и сунулся головой в ледяную воду. Заломило лоб, заложило уши, он выдержал сколько мог, вынырнул и постоял немного. Со лба и ушей холодные тяжелые капли шлепались в кадушку с сочным звуком.

– Вот так-то, – сказал Андрей Ильич и пошел в дом.

В буфете с оторванной дверцей он разыскал эмалированную миску, набулькал в нее молока из бутылки и выставил на крыльцо.

– Пей, – велел Андрей Ильич в темноту. – Подумаешь, на службе она!..

Подхватил с крыльца топор и ушел, позабыв про распахнутую дверь.



На этот раз Боголюбов зашел через парадный вход. Охранник в форме поднялся ему навстречу.

– Доброе утро, товарищ директор!

– Доброе, – согласился Андрей Ильич. – Где Иванушкин?

– В экспозиции, – отрапортовал охранник. – Давно пришли и теперь в экспозиции. Вот сюда, потом направо.

Боголюбов поднялся по широким мраморным ступеням и повернул направо.

Саша Иванушкин с Ниной и московской аспиранткой по фамилии, кажется, Морозова сооружали какую-то композицию. На полу ворохом лежали цветы, какие-то фотографии и большой портрет. Саша ползал на коленях вокруг орехового стола на изогнутых ножках.

– Групп сегодня нет, Андрей Ильич, и мы решили этим заняться, – заговорил он, хотя Боголюбов его ни о чем не спрашивал. – В честь Анны Львовны, так сказать. А стол из интерьерной части принесли.

– Могли бы сами распорядиться, – под нос себе буркнула Нина. – Догадались бы уж!.. Анна Львовна таким человеком была…

На глаза ее навернулись слезы, и она быстро смахнула их тыльной стороной ладони.

– Может, вас в кабинет проводить? Это на втором этаже, – спросил Саша.

Боголюбов со вчерашнего дня и, видимо, навсегда запомнил, где в этом здании находится директорский кабинет!..

– А у вас научное звание какое? – вдруг спросила аспирантка Морозова.

Боголюбов не сразу сообразил, какое у него научное звание.

– А что такое?

– Я монографию пишу, на нее отзыв нужен. Мне Анна Львовна обещала прислать его из Кисловодска, она же к сыну собиралась! Дадите отзыв, Андрей Ильич?

– Я сначала монографию прочитаю, – мрачно сказал Боголюбов. – Дадите монографию? Саша, проводите меня. Где тот зал, помните, в который мы тогда спустились с Анной Львовной?..

Иванушкин с готовностью поднялся и пошел, Боголюбов двинулся за ним. Девушки проводили их глазами.