Чума, или ООИ в городе

…А на лестничной площадке Тоня Сорина стоит со своей подружкой Ниной Ивановной. Нина Ивановна курит, Тоня рассказывает:

– Он, понимаешь, на то рассчитывал, что я ему буду заместо мамы, пироги печь и в рот вкладывать. Да не хочу я!

– Тонь, а чего ты хочешь-то, подумай. Раз ты замуж шла, ты что думала-то, муж тебе суп варить будет, да?

– Да у меня знаешь какие кавалеры были! – горделиво сказала Тоня.

– Да какие они ни есть, кавалеры, а когда замуж выходишь, всё одно – суп варить и носки вонючие стирать. Будь он хоть золотой, кавалер-то! А твой-то, Александр Матвеевич, очень приличный человек, это я тебе точно скажу, – настаивает Нина Ивановна.

– Да скучно мне с ним, Нина, скучно. Ни в кино, ни в театр, ни на танцы. Если не на дежурстве – сидит и медицинские книги читает. Я же молодая всё-таки… и вообще – еврей…



В приемном покое Сорин осматривает Майера. Тот кашляет, сплевывает бело-розовую пену. Сорин подносит эту пену к лампе, рассматривает, ощупывает подмышки, паховые области.

Берет пиджак Майера, ощупывает его, вынимает из нагрудного кармана документы – партбилет, военный билет…

Последний документ, который он рассматривает, – пропуск, на котором написано «Противочумный институт».

Садится, охватывает голову. Потом встает и запирает дверь, ведущую в приемный покой. Почти немедленно вслед за этим раздается стук.

– Александр Матвеевич, откройте! Чего это вы закрылись? – это Нина Ивановна пришла с перекура.

– Нина Ивановна! Здесь ЧП. Я запер эту дверь, вероятно, сейчас будет объявлен карантин.

– Что? Что случилось? Александр Матвеевич, вы извините, я отлучилась.

– Нина Ивановна, теперь это не имеет значения. Может, к лучшему. Пожалуйста, возьмите ключ у вахтера и заприте входную дверь в приемное отделение с улицы…

– Александр Матвеевич! Откройте! – кричит Нина Ивановна.

Она продолжает стучать в дверь, но Сорин не говорит ей больше ни слова. Он укрыл стонущего и покашливающего Майера и сел к телефону.

– Лариса Ивановна! Мне срочно нужен Лев Александрович, соедините, пожалуйста, с ним… Тогда попрошу его домашний телефон. Это экстренное сообщение. Я бы не стал его тревожить. Да, на мою ответственность. Записываю.

Записывает номер, кладет трубку и снова набирает номер:

– Попросите, пожалуйста, Льва Александровича… Говорит дежурный приемного отделения доктор Сорин. Я прошу позвать его, дело экстренное, большой важности. Нет, я не могу принять решение без него… Послушайте, он главный врач больницы, и есть решения, которые я не могу принимать без него. Да, да именно! Я настаиваю!

Ждет у аппарата.

– …Лев Александрович! Сорин беспокоит. В приемное отделение поступил больной. Подозрение на чуму. Насколько могу судить, больной с легочной формой. Пестис! Конечно, нужно вызвать инфекциониста. Нужно! Но, к сожалению, у меня нет никаких сомнений. Клиническая картина – классическая. Откуда? Привезенный больной – сотрудник противочумного института. Видимо, так. Изолирован. Запер приемный покой. К счастью, медсестра как раз вышла в тот момент, когда привезли больного. Я один, я и больной, – Сорин говорит точно, держаться вдруг стал как-то несвойственным ему образом. Подтянулся весь. – Надо срочно принимать меры. Карантин – немедленно… Боюсь, что в противочумном костюме для меня уже нет необходимости. Лев Александрович! Да, конечно, в Министерство здравоохранения. Спасибо.

Сорин положил трубку. Подошел к Майеру и стал устраивать его поудобнее. Принес ему воды, дал попить. На лоб положил компресс. Потом взял стандартный бланк и начал писать: «История болезни…»



Поднимает трубку, набирает номер. У телефона Лев Александрович Сикорский.

– Соедините пожалуйста с министром. Сикорский, главврач Екатерининской больницы. Да, срочно. Спасибо. Яков Степанович! Чрезвычайной важности дело вынудило меня звонить вам в такое время. В Екатерининской больнице чума. Легочная форма. Мне сообщили об этом три минуты назад. Опытный врач. Дело в том, что больной – сотрудник противочумного института. Я еду сейчас в больницу организовать карантин. С того момента, как я войду на территорию больницы, я не смогу покинуть ее до снятия карантина, поэтому я прошу вас предпринять все необходимые меры для организации карантина вовне и выявления контактировавших. Я считаю целесообразным немедленно связаться с органами госбезопасности. А кто, по-вашему, может обеспечить выявление всех контактировавших, кроме них? Яков Степанович! Я не считаю возможным руководить больницей извне. Нет. На этом я настаиваю. Я позвоню вам из больницы через двадцать минут. До свиданья.

Министр здравоохранения у телефона, набирает номер. Он в растерянности. Опускает трубку на рычаг. Снова набирает.



…Сикорский входит в больницу. На проходной его не сразу узнает вахтер, потом выбегает навстречу.

– Лев Александрович! Я вас не признал спервоначалу!

– Здравствуй, Петрович. Здравствуй. Получай приказ. Запри ворота покрепче, переключи свой телефон прямо на мой номер и никого не пускай. Понял. Чтоб ни зверь, ни птица.

– Это как же? А скорые ездиют, больных возят, их что, тоже не пущать? – удивился старик.

– Я тебе говорю – никого. Только с моего личного разрешения. И чтобы сам с поста – ни на миг. Понял? – переспросил Сикорский.

– Что же не понять? Уже двадцать лет, считай, вместе работаем! – кивнул сторож и переспросил: – и «скорые» не пущать?

– Эк ты… я же говорю тебе – никого. Пришлю тебе подмогу, – сказал Сикорский и ушел.

Сторож остался сам с собой ворчать:

– Подмогу… ишь, подмогу, а то я сам не управлюсь…




В кабинете Сикорского. Он собрал всех дежурных врачей из отделений, их человек десять. Все встревожены. Шепчутся.

– Может… сам хозяин? – спрашивает один врач у другого с многозначительным выражением. Второй пожимает плечами.

– Чтой-то Сикорский среди ночи всех собрал? Проверку устроил?

– Не похоже. Нет. Что-то другое.

Сикорский подождал, когда вошел последний из дежурных врачей, и встал возле своего кресла. Все замолчали.

– Дорогие коллеги! – начал он торжественно. – Сегодня мы с вами сдаем экзамен на гражданскую и врачебную зрелость. У нас в больнице – чума.

Молчание не могло стать глубже, но пауза казалась мертвой. Сикорский продолжал.

– Легочная чума – в приемном отделении. Один из наших товарищей уже заперся с больным, и, таким образом, первая ступень карантина уже организована. Мы с вами должны сейчас обеспечить всё, что в наших возможностях, чтобы предотвратить эпидемию. Это в наших силах. Нам будет оказана всяческая помощь, но есть ряд организационных мер, которые должны разработать и выполнить мы сами. Есть ли среди нас инфекционисты?

– Я по инфекции работала, – шевельнулась среди совершенно бездвижных людей маленькая женщина. – На холере работала, в Средней Азии.

– Очень хорошо. Назначаю вас моим заместителем по карантину. Считайте, что мы на военном положении. Итак, первый приказ: немедленно перекрыть выходы на лестничные клетки и прекратить сообщение между этажами. Выполнять этот приказ вы пойдете ровно через одну минуту, после того, как мы решим совместно еще один чрезвычайной важности вопрос. В больнице в настоящее время находится около двухсот больных. Во избежание паники мы должны предложить версию, которая бы не вызвала больших волнений. Мы должны объявить, что объявлен карантин по…

– Инфекционной желтухе? – кто-то робко предложил.

– Нет, не годится. Болезнью Боткина, как правило, второй раз не болеют, и нам пришлось бы выписать тех, кто ею уже переболел. Заболевание должно быть такое, к которому не вырабатывается иммунитет.

– Возвратный тиф! – воскликнул кто-то, и врачи несколько оживились. – Слишком сильно!

– Инфлюэнца! – произнесла маленькая женщина, инфекционист.

– Идеально! – отозвался Сикорский. – Болезнь опасная, но летальность ее относительно невелика. И слово красивое и не совсем понятное. Значит, карантин по инфлюэнце. Эту версию мы предложим больным, а вот средний медицинский персонал прошу собрать, оповестить о происходящем и довести до их сознания всю серьезность положения. А теперь прошу вас разойтись по своим отделениям и надеюсь, что мы с честью выйдем из этого… передряги. Сикорский неожиданно улыбнулся.

– Все распоряжения – по телефону. Желаю удачи.



…Министр здравоохранения на приеме у Очень Высокого Лица. Высокое Лицо в недоумении.

– Я не понимаю, Яков Степанович, в чем собственно должно заключаться наше участие? Если речь идет о вредительстве, можете не сомневаться, что виновные будут наказаны! Строго наказаны! И тут уж вы могли бы к нам и не обращаться! Найдем! Накажем!

– Я полагаю, что здесь речь идет не о вредительстве, а о преступной халатности научного сотрудника, работавшего над созданием противочумной вакцины, – осторожно начал министр.

– И преступная халатность наказуема! Накажем! – подтверждает свой исходный тезис Высокое Лицо. Министр делает еще одну попытку свернуть в нужное русло.

– Если через двое суток не будут изолированы все контактировавшие с больным последние два дня, возможна эпидемия чумы. Размеры этого бедствия трудно даже представить. Во время последней мировой эпидемии вымерла треть населения Европы.

– Треть? – изумилось Высокое Лицо.

– Да. Треть. – подтвердил министр.

– Когда же это было? – поинтересовалось Лицо.

– В четырнадцатом веке… году приблизительно в 1340-м, – уточнил министр.

– Ц-ц! – щелкнуло зубом Лицо. – Какое же тогда население было! Всего ничего!

– В современном городе, при такой скученности и скоплении народа, эпидемия чумы может охватить город как пожар… Вы понимаете? – устало сказал министр.

– Хорошо! – Высокое Лицо резко встало. – Чем мы можем здесь помочь?



…Министр едет в машине, сидит рядом с шофером, проезжает по ночному городу. Только в больших учрежденческих домах горит свет. Жилые дома темны. Редкие фонари. Снег.



…Высокое Лицо моет руки в туалете, смотрит в зеркало на свое отражение. Набирает в рот воды, полощет, сплевывает в раковину.



Движение по Петровке и Страстному бульвару перекрывают, ставят запретительные знаки, посты. По городу едут военные машины. Колонны военных машин. Оцепление района Соколиной горы.