Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

— Вы даже не представляете, как дорого я за него заплатил.

«Собственной кровью, это куда дороже денег», — добавил про себя Стриж и украдкой потер укушенный палец.

— Конечно дорого, — кивнул гном, уже безбоязненно беря вороненка в руки: еще бы, опасный клюв был занят рубином, а в то, что кто-то добровольно расстанется с драгоценностью ради того, чтобы кого-то клюнуть, Ульрих категорически не верил. Ибо это против природы. — Хороший птенчик… а что с крылом? Ох же! Кто посмел сломать моему птенчику крыло?!

Ульрих гневно глянул на Стрижа.

— Ну не я же. Что я, зверь какой? Но вы же знаете, ирийские вороны живучие, его только надо перевязать. Через неделю будет как новенький. Зато из-за крыла была серьезная скидка!

Скидка, ага. С дуба. Но зачем уточнять такие несущественные подробности!

На этот аргумент Ульрих понимающе кивнул. Дорогой подарок, купленный со скидкой, что может быть большим знаком уважения для гнома!

— Я назову тебя… — Ульрих задумчиво погладил вороненка по голове, и тот, чудное дело, позволил. — Назову тебя Алмаз. Тебе подходит.

— Очень подходит. Настоящий черный алмаз, — кивнул Стриж, про себя выдохнув: если уж Ульрих назвал птенца Алмазом, точно не выкинет. Не в природе гномов разбрасываться драгоценностями. — А теперь надо его покормить. Я не стал, он должен принять хозяином только вас.

Ульрих одобрительно хмыкнул и понес вороненка в столовую, на ходу крикнув куда-то в глубину дома:

— Драгоценная моя, накрывай ужин!

Драгоценная фру Иргвин — юная красавица такого же огненно-рыжего колера, но без бороды и напускной суровости — накрыла ужин с истинно гномьим размахом. За ужином поохала над бедненьким черным птенчиком с переломанным крылом и над маленьким беленьким птенчиком — таким худеньким, словно его год не кормили.

И только после ужина из шести блюд, сотни комплиментов драгоценнейшей фру и перевязанного вороньего крыла Ульрих вспомнил о деле.

— Ну-с, будешь смотреть?

И хоть шесть блюд заняли слишком много места даже в растущем организме Стрижа, он кивнул. Не только из вежливости. Каждая работа Ульриха в самом деле была сокровищем. К тому же Ульрих никогда не скупился на пояснения, а иногда даже пускал Стрижа в мастерскую и показывал то способы закалки, то приемы ковки, а несколько раз даже позволил ему нарисовать эскизы. И, что Стрижа поразило в самое сердце, даже сделал клинки по тем эскизам и сказал, что Стриж отлично чувствует металл. Даже жаль, что не гном. Вот лет через сто из него вполне мог бы выйти мастер.

Над этим смеялись оба, а подмастерья Ульриха — молокососы лет под сто — ревниво топорщили бороды.

На этот раз в мастерскую они не пошли, по ночам даже гномы спят. В основном. И Стриж вволю поиграл с клинками здесь же, в столовой. И от души восхитился.

— Эти — для твоего братишки Шороха, птенец, — сказал по уши довольный Ульрих. — Как быстро вы, люди, растете! Вчера только был мелким, как лягушонок, а сегодня, гляди-ка, уже в дверь не проходишь.

— Кто ж виноват, что ваши древние традиции велят делать такие маленькие двери? — ответил Стриж, притворно потирая лоб.

— Ай-ай, кто ж виноват, что вы, люди, такие дылды! — покачал головой Ульрих и велел: — А теперь пить чай.





Глава 11. Дела семейные





2-й день каштанового цвета, Риль Суардис

Шуалейда



— Мама! Мама, ты где?.. — крикнула она, через распахнутое окно врываясь в башню Заката.

— Здесь, что ты так шумишь, малышка? — Мама поднялась с кресла, где сидела с вышиванием, и протянула руки к Шу. — Иди ко мне, я так соскучилась.

— Я тоже соскучилась! Я… — обняв маму, Шу уткнулась лицом ей в плечо и мимолетно удивилась: когда мама успела стать такой маленькой?

— Присядь, девочка моя, и расскажи мне, что случилось, — велела мама.

Шуалейде стало внезапно так спокойно, так хорошо, словно ей по-прежнему было четыре года, а мир вокруг был добр, прекрасен и безопасен. Весь, кроме страшного темного колдуна Бастерхази… Вот глупости! Никакой он не страшный…

— …он хороший, а еще он любит Дайма и меня тоже любит! — взахлеб рассказывала Шу, уткнувшись в мамины колени и ощущая ее ласковую руку на своих волосах. — Он такой, такой… он огненный и золотой, и Дайм тоже золотой, только лазурный и серебряный… Они научили меня, как приручить Линзу, и мы занимались любовью, а потом прилетели феи, вот только Люкрес… мама, давай его прогоним, он гадкий!..

— Конечно прогоним, — согласилась мама. — И гадкого Бастерхази тоже прогоним, он жадный и злой, тебе он совсем не ну…

— Нужен! — Шу возмущенно подняла голову. — Мне нужен Роне, он… Он мой! Они оба мои! Я… я выйду замуж за них обоих! Это будет наша Линза, мама, это же так здорово!

Она мечтательно прикрыла глаза, вспоминая, как хорошо было ей с ними, с обоими, и почувствовала, как из нее опять изливается сила — рождающаяся в ней самой, где-то внутри, около сердца. Сила лилась и лилась: яркая, разноцветная, чистая. И Линза вокруг Шу откликалась, хаотичные потоки выстраивались вокруг нее, переплетались в красивые узоры, наполненные светом и тьмой, и казалось, вот-вот проступит вписанный в круг треугольник с тремя именами по углам. Шуалейда, Дайм и Роне.


Она почти увидела их, почти успела показать маме — смотри, как красиво.

— Нет, — строго сказала мама, и стихии замерли, а четкие линии треугольника поплыли. — Темного шера здесь не будет. Никогда.

— Но почему? Нам же так хорошо вместе!

— Потому что Бастерхази нужна не ты, а только твоя сила.

— Неправда, он хороший… мы… вместе мы сможем… — Шу всхлипнула, вспомнив боль Дайма, и сердито вытерла рукавом слезы. — Мы снимем с проклятие с Дайма. У нас получится!

— Разумеется, у тебя все получится, Шу. Ты инициируешь Линзу и снимешь проклятие с Дайма.

— Вместе с Роне, — радостно подтвердила Шу. — Мама, он такой… он невероятный! Он как ураган, как извержение вулкана, как… он…

— Сжигает все на своем пути, оставляя лишь пепел, — нахмурилась мама.

— Неправда. Роне добрый. Он помог мне, он помог Дайму!

— О боги, ты настоящая Суардис. Такая же упрямая, как твой отец, — в голосе мамы досада мешалась с гордостью. — Ну-ка расскажи мне, что тебе наобещал темный шер.

— Мы вместе инициируем Линзу и проведем ритуал единения, станем шерами-зеро, снимем проклятие с Дайма и будем свободны и счастливы.

— Я понимаю, ты влюблена и веришь ему. Но подумай, Шу, просто подумай. Так, как учил тебя Энрике.

— Конечно, я все хорошо обдумала… — сказала Шу, но почему-то без особой уверенности. — Мне только надо довериться Роне. Мама, Роне никогда не обидит меня! Он меня любит!

— Он любит себя и только себя. Ты спрашивала его о сути ритуала, Шу?

— Конечно спрашивала! Это просто, надо только хотеть и доверять, без сомнений и колебаний.

Мама грустно покачала головой.

— Суть в другом, Шу. Связать дар и судьбу, подарить себя целиком и полностью.

— Ну да, именно, — закивала Шу. — Роне готов отдать себя, разве тут может быть что-то плохое?

— Для него — ничего. Даже для Дюбрайна. Но не для тебя.

— Я не понимаю. Почему?

— Потому что ты маленькая, наивная и неопытная девочка, а они — взрослые интриганы, им обоим почти по сотне лет! Они задавят тебя и не заметят, но главное, что этого не поймешь ты сама. Ты станешь послушной куклой без собственной воли и желаний, тебе будет казаться, что ты сама чего-то хочешь, но на самом деле для тебя останутся лишь отражения их желаний. Я не хочу для тебя такой судьбы.

— Не задавят, они не станут, — нахмурилась Шу.

— Бастерхази уже это сделал. Ему нужна Линза, и он убедил тебя ее отдать.

— Не отдать, а сделать ее нашей общей. Линзы не убудет от того, что нас будет трое!

— Дайм тоже так считает?

— Не совсем, но… при чем тут?

— При том, что ты можешь очень просто проверить, нужна Бастерхази ты сама или твоя Линза. Если он в самом деле любит тебя, он позволит тебе инициировать Линзу самой. И вот тогда, со своей Линзой, ты хотя бы приблизишься к нему по силе. Если будет так, радуйся моей ошибке и смело соглашайся на ритуал единения.

— Но… мама, я не понимаю…

— Все ты прекрасно понимаешь, Шу. Ты уже взрослая. Ты так быстро выросла, моя малышка… так быстро… — Мама прижала ее к себе и всхлипнула, но тут же вытерла слезы и продолжила: — Бастерхази говорил тебе о любви, свободе и равенстве. Если он говорил искренне и ничего не скрывал, то ему не нужна Линза. После единения он в любом случае получит свою свободу. А если ему нужна Линза, значит, он тебе лгал. Ты согласна?

— Да, это логично, — вздохнула Шу. — Но я боюсь. Вдруг я одна не справлюсь?

— Чушь! Это твой Источник, я берегла его для тебя. И я расскажу тебе, как сделать все правильно. Без Бастерхази!

— И без Дайма?

— Да. Ты должна сделать это сама. Одна. Что тебе рассказал Бастерхази об инициации Линзы?

— Нужен треугольник равновесия — свет, тьма и сумрак. Якоря. И… и все.

— И каким образом он сам необходим в этой схеме?

— Он же сам — тьма, а Дайм — свет, они помогут мне удержать якорные точки и равновесие системы.

— Чушь. Для инициации тебе потребуются всего лишь два артефакта, темный и светлый, либо два фиала с кровью темного и светлого шеров. А если ты допустишь сюда Бастерхази, он нарушит равновесие в свою пользу. Тогда ты и Дюбрайн, два доверчивых идиота, окажетесь в его полной власти. Ты хочешь прожить несколько сотен лет куклой черного колдуна, чем-то вроде Эйты? Хочешь такой судьбы для Дюбрайна? Хотя он-то сам должен был сообразить, в его возрасте пора бы научиться думать головой, а не тем, что ниже.

— Мама!