Дневник чужих грехов

— Утро доброе, сограждане, — возвестила я, и разноголосый хор ответил мне не стройно, но охотно. Тут же возникла мысль, что собрались они как раз по нашему поводу. Обсудить, так сказать, последние новости. — Четыре бутылки пива, — сказала я, когда подошла моя очередь. — Нет, лучше шесть.

Кумушки, ни одна из которых магазин так и не покинула, с пониманием усмехнулись.

— Что у вас вчера за праздник был? — спросила продавщица, выставляя на прилавок пиво.

— Встреча после долгой разлуки.

Одна из стоявших поблизости женщин тут же вмешалась:

— Ага, участковому нет бы убийцу ловить, а он пьянствует.

— Вообще-то ловить убийц вовсе не его работа, — сказала я. — Кстати, мать Анастасии готовилась к ее приезду, заходила в магазин, где и сообщила, что дочку ждет. Кто-нибудь при этом присутствовал?

Женщины переглянулись.

— А почему ты спрашиваешь? — наконец проявила интерес продавщица.

— Не худо бы следствию помочь, — ответила я. — Так кто при этом был в магазине?

— Не у нас она была, а в «Сундучке». Это почти рядом с ее домом. Сюда она редко заглядывает. Менты уже всех расспрашивали. И участковый тоже. Чужих в тот день не было, только наши, местные. Ты ж не хочешь сказать, что это кто-то их своих? — грозно закончила она.

Женщины вдруг приумолкли и настороженно смотрели на меня.

— Хочу я пива, а что касается того разговора…

— Это маньяк, — влезла тетка в смешной шляпке. — При чем тут разговоры? Он девчонок в лесу поджидает, тех, кто в одиночку со станции идет.

Я пожала плечами и поспешила на выход, мысленно обругав себя. Хотела повернуть к дому Марты, но вдруг передумала и зашагала к участковому.

Дверь мне открыла Вера Сергеевна. Пока я с опозданием подумала, что примут меня, вполне возможно, не ласково (кому же понравится, что единственного сына спаивают чужие тетки, бросая тень на его репутацию), мать Сергея улыбнулась, шагнула в сторону, пропуская меня, и сказала:

— Он еще спит.

— Тогда не будите. Я ему пиво принесла.

Я выставила на стол две бутылки.

— Надеюсь, не очень шумели.

— Не очень, — продолжала улыбаться Вера Сергеевна. — А хоть бы и пошумели, ничего страшного. Надо же человеку иногда развеяться. А то все работа да работа. Последние пару месяцев я улыбки на его лице не видела ни разу, а тут — поет, смеется. Слава богу.

— Тогда надо будет как-нибудь повторить, — усмехнулась я.

— Что наши бабы в магазине? С упреками накинулись?

— Нет, — покачала я головой.

— Удивительно. Обычно они пальцем ткнуть любят, мол, не то делаешь да не так. Как будто сами без греха.

Я слушала с некоторым удивлением, в голосе Веры Сергеевны угадывалась обида. Интересно, чем местные кумушки ей досадили? Разговорами о несчастной любви ее сына? Так за столько лет давно пора привыкнуть. Или что-то новенькое появилось?

— Что ж… Сергею привет, — сказала я.

— Татьяна надолго приехала? — спросила Вера Сергеевна.

— Нет, сегодня уезжает. Что-то там с котлом случилось, мастер пришел.

— Вот как… Сережа за домом приглядывает.

— Татьяна сказала, замок взломали, — решила я поддержать разговор. — Может, мальчишки.

— Скажешь тоже, мальчишки, — усмехнулась она. — Твой Стас, кстати, в доме караулил, да и Сережа пару раз с ним оставался.

— Надеялись вора поймать?

— Надеялись. Да он слишком хитрым оказался.

— Я думала, Стас хутор не покидал, а у него такая насыщенная жизнь была, — улыбнулась я.

— Он последнее время часто в село наведывался. Считай, каждый день. Скучал, наверное. Может, чувствовал себя неважно, вот и побаивался один оставаться. К нам заходил… И к Коровиным… Бабы заметили и давай язвить, мол, Катерина при живом муже жениха нашла. Дуры, прости господи. Про меня небось тоже болтали.

— Стас подружился с Коровиной? — удивилась я. Трудно представить, что у них могло быть общего, но чего только на свете не случается.

— Подружились или нет, не знаю. А заходить заходил. Вряд ли к самому художнику. Он ведь говорить не может, получается, к Катерине. Может, по хозяйству помогал или еще что. Года три назад Стас георгинами увлекся, со всего села клубни собирал. Такую красоту на хуторе развел. Человеку надо чем-то заниматься, — добавила она со вздохом.


Я кивнула, простилась и поспешила к Татьяне. Мастер еще не ушел, она была занята с ним. Устроившись на веранде, я выпила пиво и блаженно прикрыла глаза. Наконец Татьяна ко мне присоединилась.

— Как тебя встретили граждане? Мы участковому репутацию не подмочили? О тебе молчу, хотя теперь, когда ты намерена влиться в этот уютный социум…

— Война — фигня, — отмахнулась я, — лишь бы не убили.

Мы сидели на веранде, пили пиво и неспешно беседовали. О работе, об очередном томе дневников, который должен был выйти через полгода, о том, что не мешало бы нам видеться чаще. На душе было тихо и спокойно. До тех пор, пока Танька вдруг не сказала:

— Если ты хочешь быть ближе к нему, проще переехать в город.

— А что бы изменилось? — подумав, спросила я. — Насчет хутора я тебе все объяснила, то есть попыталась, как могла. А все остальное… все остальное по-прежнему.

— Ты все еще его любишь? — тихо спросила подруга, и это ее непрошенное волнение показалось странным.

Кому, как не ей, знать: никогда никого я не любила так, как своего брата Роланда…

После обеда я проводила Татьяну (она вызвала такси из города) и отправилась к себе, Верный, радостно виляя хвостом, трусил впереди, время от времени оборачиваясь.

Но, не доезжая до хутора, я вдруг остановилась в нескольких шагах от речки. Пристроилась на поваленном дереве, жевала травинку, глядя на темную воду. Пес отнесся к моей причуде с пониманием. Улегся у меня в ногах и, кажется, задремал…

Никогда никого я не любила так, как своего брата Роланда…

Начало мирной жизни Агнес встретила в интересном положении. И вскоре на свет появилась двойня: моя мама и ее брат. Маргарита и Максимильян. Грета и Макс. Двойняшки, как правило, очень близки, известный факт. К тому моменту, когда они подросли, старшие дети хутор уже покинули, не считая Стаса, конечно. Агнес и ее приемный сын всегда были заняты, и двойняшки по большей части оказывались предоставленными самим себе. Не удивительно, что близость их в силу этого обстоятельства только росла. В общем, они тоже ходили, взявшись за руки, на что сограждане не преминули обратить внимание. «Дурная кровь».

Надо сказать, при Максе особо распускать языки никто не решался. Он рос парнем, который и за себя постоит, и сестру в обиду не даст. Внешне они с мамой абсолютно не похожи. Она невысокая, стройная даже сейчас, зеленоглазая шатенка с тонкими чертами лица. Считалось, что Макс похож на деда, то есть на своего отца, коли он к появлению двойняшек все-таки имел отношение. Лично я в этом почти не сомневалась. Хотя, по мне, так сходства никакого, если не считать роста и стати. А также недюжинной силы. Кое-что от деда как раз проглядывало в маме (в детстве я с увлечением рассматривала фотографии). Макс — блондин с небесно-синими глазами, не скажу, что очень красив, но от лица его отвести взгляд трудно.

В семнадцать с небольшим они покинули хутор, Макс отправился в мореходку, а мама в Москву. Благополучно выучилась, еще на третьем курсе вышла замуж, а через три года женился Макс. Но становиться счастливыми родителями ни та, ни другой не торопились. Брат с сестрой по-прежнему были очень близки, приезжать к Агнес старались вместе. Само собой, к ним неутомимо приглядывались, но, кроме как «дурную кровь», ничего предъявить не могли: ходят брат с сестрой за руку, что ж с того? На отсутствие детей внимание, конечно, обратили и, думаю, вдоволь посудачили.

Наконец на свет появился мой двоюродный брат, которого жена Макса, наполовину латышка, назвала Роландом. В сыне Макс души не чаял, и тот не подвел. Ростом и статью пошел в отца, и здешние кумушки, поглядывая на него, с легкой завистью шептали: «Какого сына бог послал…»

Через три года после рождения Роланда на свет появилась я. Вопрос о «дурной крови» был временно снят. Брат и сестра по-прежнему были близки, старались видеться почаще, но на деле это получалось плохо: мой отец к тому моменту из загранкомандировок не вылезал, а мы мотались вместе с ним.

Как и когда мы встретились с Роландом впервые, история умалчивает. Я пробовала расспрашивать маму, но она на этот счет мало что помнила. Однако годам к шести не было у меня лучшего друга, чем мой брат. Надо отдать ему должное, он хоть и старше, но никогда не старался отделаться от меня. Напротив, всегда охотно брал с собой, а учитывая, что он был заводилой, я быстро и успешно вливалась в компанию местных мальчишек. Вместе с ними носилась на велосипеде, переплывала омут на спор и ходила на рыбалку. Бабка сурово отчитывала меня за малейшую провинность, зато Роланд по вечерам читал мне книжки. Мы сидели обнявшись на диване в столовой, и я была абсолютно счастлива.

Надо сказать, Макс во мне души не чаял и при первой возможности забирал к себе. В то время они жили в Питере, мы в Москве, если отец не отправлялся в очередную командировку. Роланд тоже частенько гостил у нас, в общем, виделись мы регулярно и помимо бабкиного хутора, что, в общем-то, понятно: два славных города связывают скоростные поезда.

Лет в семь на дурацкий вопрос: «Кого ты любишь больше, маму или папу?» — я честно отвечала — Роланда. Однако кумушки до поры помалкивали, может, потому, что в селе увидеть нас с братом вдвоем было проблемой, меня всегда окружала ватага мальчишек. Роланд был предводителем, а Серега его лучшим другом. В десять лет Звягинцев меня поцеловал. Кажется, два раза, и сказал, что непременно на мне женится, когда вырастет. Я в свои семь лет клятвенно пообещала, что буду ждать этого знаменательного события, и с тех пор мы, встречаясь наедине, застенчиво обнимались. Само собой, кто-то из мальчишек это увидел, после чего нас стали дразнить «жених и невеста». Роланд это быстро прекратил, пообещав весельчакам хорошую затрещину (а был он уже тогда на голову выше сверстников), но меня и Серегу такой поворот, скорее, огорчил. Мы ничего не имели против того, чтобы быть женихом и невестой. Видимо, наша взаимная симпатия, которую мы не прятали, способствовала тому, что сплетни кумушек нас с братом миновали. «Дурная кровь» на этот раз дала сбой.

В общем, благодаря Роланду и бабкиному хутору мое детство смело можно назвать счастливым, хотя родители вели полукочевой образ жизни, не особо обращали на меня внимание, передоверяя нянькам. Дважды хотели развестись, но все это оставалось где-то за пределами моей настоящей жизни и мало меня волновало. Единственной проблемой были громадные счета за телефон, когда мы жили за границей, и, как следствие, запрет звонить Роланду чаще, чем раз в неделю. И раз в неделю звонил он. Вторник и суббота — наши дни.

А потом мы отправились в Аргентину, где пробыли почти три года. Отец иногда летал в Москву, а мы нет. С чем это было связано, я уже не помню. Мне тогда было четырнадцать, и я впервые влюбилась. В очень красивого мальчика, с которым училась в одном классе. Поэтому длительную разлуку с братом я пережила на редкость спокойно. Но о моей любви первым узнал, конечно, он. Очень серьезным тоном давал наставления, как себя следует вести. Если б только родители знали, о чем мы тогда беседовали! А еще я писала ему письма, длинные, на редкость бестолковые. Его ответы были куда короче, но ни одно из моих писем с дурацкими откровениями и еще более дурацкими вопросами он не оставлял без внимания. И о первой своей девушке тоже рассказал мне, о первой любви, о первой близости… Что за счастливое было время, господи!

Одноклассника я разлюбила довольно быстро, потом была еще любовь, а вслед за ней безответная страсть к студенту-медику, жившему неподалеку. Бедняга даже не догадывался о том, какие чувства у меня вызывает, зато об этом знал Роланд. Мы разработали план операции «случайного знакомства», и тут отца вызвали в Москву, а вскоре и мы покинули Аргентину. Родители отправились обустраиваться на новом месте, отослав меня к Агнес, благо, что начались летние каникулы, и, по крайней мере, от одной головной боли они были избавлены.

В аэропорту меня встречал Макс.

— Какая ты красавица! — раскинув руки, восхищенно произнес он. — Да тебя не узнать!

— Я что, раньше была уродиной?

Надо сказать, тогда я отличалась изрядной язвительностью. Прибавьте к этому непомерное самомнение, нахальство и убежденность, что всякое старичье ни черта в этой жизни не смыслит, и вот вам мой готовый портрет.

— Раньше ты была маленькой девочкой, а сейчас почти девушка, — засмеялся Макс, который на мою подростковую ершистость не обращал внимания. И правильно делал.

Мы собирались отправиться к бабке на машине, но когда заехали на квартиру Макса, ему позвонили. Какие-то проблемы на работе. В общем, в тот день отправиться на хутор он не мог, а мне совсем не хотелось оставаться в городе. И я сказала Максу, что уже достаточно взрослая и вполне могу добраться на электричке, если уж родители не побоялись отправить меня одну на самолете. Роланд меня встретит. Мы тут же позвонили бабке и предупредили о моем приезде. Из вещей я взяла только самое необходимое, чемодан позднее должен был привезти Макс.

В вагоне я устроилась возле окна, с легкой скукой поглядывая по сторонам. Очень взрослая, уже слегка разочарованная в жизни, с багажом в виде несчастной любви и дурацких мечтаний. Должно быть, выглядело это забавно.

Электричка медленно подползала к нашей станции, народ заторопился на выход, и в окно я уже видела своих друзей-мальчишек, встречать меня прибыли человек семь-восемь, все на мотоциклах. Мое появление на перроне было встречено разбойничьим свистом. И вдруг стало тихо. Должно быть, мой аргентинский загар, выбеленные солнцем волосы и высоченные каблуки произвели впечатление, а может, все дело в тряпках за доллары? Или в чем-то еще?

Если честно, в тот первый момент все это меня не занимало, и на внезапную тишину внимания я не обратила. Я смотрела на Роланда и видела только его, непривычно взрослого, красивого. Он сидел на мотоцикле и улыбался мне, и с каждым моим шагом выражение его глаз менялось, от насмешливой нежности к растерянности, а потом к испугу. Да, мой любимый брат, который никогда и ничего не боялся, вдруг испугался. И мы на мгновение замерли в двух шагах друг от друга, не зная, что сказать и что сделать. Мы расстались детьми, а теперь были взрослыми. Почти.

— Привет, сестренка, — наконец произнес Роланд и легко шагнул навстречу, заключая меня в объятия. А я, прижавшись к нему, зажмурилась, вдруг почувствовав острую боль. Прямо в сердце. Предчувствие чего-то необратимого, чему еще не знаешь названия, но уже ждешь.

— Ну ни фига же себе, — услышала я голос Сереги. — Вот это красотка! Ты б хоть предупредил, Роланд, чтоб мы здесь все с мотоциклов не попадали.

На правах старого друга он тоже меня обнял, а потом и остальные, слегка неуверенно, но я уже принялась болтать, и внезапная неловкость исчезла, растаяла, как будто не было этих лет разлуки и мы простились только вчера.

— Завтра Танька приедет, — сообщил Звягинцев.

— Да я знаю, — ответила я.

И тут вновь мгновенная заминка. Серега взял меня за руку, должно быть, рассчитывая, что поеду я с ним, но я ловко увернулась.