Другая Блу

– А Шейла здесь?

– Э-э-э… нет, – ответила медсестра, явно сбитая с толку. Потом вздохнула. – Если вы примете это решение, вам нужно будет еще раз записаться на прием.

– Можно мне просто забрать мои анализы? – вклинилась я, неожиданно чувствуя отчаянное желание сбежать.

– Ч-что?

– Просто отдайте… то есть я не хочу, чтобы этот контейнер с моим именем стоял где-то там. Можете его вернуть, пожалуйста?

Медсестра встала и открыла дверь, переводя взгляд с нее на меня, будто подбирая аргументы.

– И «абсолютной конфиденциальности» вообще не существует!

Я протиснулась мимо нее, крепко сжимая сумочку, уже собираясь сама искать свой контейнер с этикеткой. Мне казалось, будто вся моя жизнь свелась к этой этикетке, моему имени на белом фоне контейнера для анализов. Это был мой Рубикон. И я могла думать только о той наклейке.

Медсестра выглядела потрясенной, но не стала со мной спорить. Контейнер она передала трясущимися руками. Я схватила его и побежала, как воришка из магазина, надеясь, что никто не узнает меня, понимая, что сухой из воды мне не выйти и что мои неприятности только что выросли в десять раз. Да, как воришка, я чувствовала прилив адреналина от принятого решения. В эйфории от полученного права спустить свою жизнь в унитаз… или защитить другую жизнь, смотря как к этому отнестись. Кстати об этом. Оказалось, что баночку с анализами я все еще прижимала к груди, поэтому поставила ее на приборную доску. В тусклом свете мое имя было едва различимо. Блу Экохок. Дата: 29 марта 2012 года. Время: 17.30. Снаружи уже стемнело. В Вегасе зимой солнце садилось около пяти вечера. И сейчас сумерки уже сменились вечером. Я снова посмотрела на свое имя. Вспомнила о том, что мне сказала Шерил в тот жуткий день, когда утонуть мне было легче, чем жить без Джимми.

«Он даже не знал, как тебя зовут. Говорил, ты просто повторяла: «Блу», «Блу», «Блу». Так он тебя и назвал. Прилипчивое словечко».

Меня даже звали не Блу Экохок. Совсем нет. Может, меня назвали Бритни, или Джессикой, или Хизер. А может, Эшли, Кейт или Крисси, не дай бог. «Я никто, а ты, ты кто?» Эти стихи будто насмехались надо мной. И я вдруг заволновалась, что у меня может быть ребенок, и он тоже никогда не узнает, как зовут его маму. Порочный круг не прервется. Я оторвала наклейку с баночки и приклеила себе на рубашку, отчаянно желая объяснить, кто же я, даже если только самой себе. А баночку я выбросила в окно, мысленно попросив прощения, зная, что проступок серьезный и что по закону кармы я скоро наступлю в собачьи какашки, потому что во вселенной все должно быть в равновесии.





Глава тринадцатая

Выбор




Я пришла в себя у дома Уилсона. У стены стояли строительные леса, похоже, переделывали крышу. Во всех окнах горел свет, на широкую лестницу у входа падало мягкое мерцание светильника у двери в форме старинного латунного фонаря. Я выбралась из машины, не понимая, какого черта вообще тут делаю, но оставаться в одиночестве просто не могла. И мне нужно было почувствовать себя в безопасности. А к кому еще обратиться, я не знала. Конечно, Мейсону придется сказать, но точно не сегодня.

У двери, рядом с табличкой «Пемберли», был установлен крошечный домофон, совсем новый. Я нажала на кнопку. Интересно, прозвенел ли внутри звонок? Нажала еще раз, и из домофона раздался голос Уилсона. Прозвучало очень смешно, будто мне ответил старомодный английский дворецкий. Это настолько идеально вписывалось в атмосферу дома, что в любой другой ситуации я бы расхохоталась от души.

– Это Блу Экохок. Можно с вами поговорить? Я… всего на минутку. Пожалуйста. Я могу не входить. Просто подожду здесь… на лестнице.

– Блу? Ты как себя чувствуешь? Что случилось в школе?

Беспокойство в его голосе было ощутимо даже через домофон, и я закусила губу, чтобы сдержать всхлип. Встряхнулась. Никаких рыданий.

– Я в порядке. Мне просто нужно поговорить с кем-то.

– Сейчас спущусь.

Я опустилась на ступеньку, думая, что же ему сказать. Уж точно не о своей беременности. Тогда зачем я здесь? Рыдания снова подступили к горлу, и я застонала, жалея, что не умею поплакать и остановиться, а обязательно разрыдаюсь, как тогда в школе, два месяца назад, под музыку Уилсона.

Дверь за мной открылась, и Уилсон тихо опустился рядом. Он снова был в джинсах и футболке, и лучше бы он выбрал другую одежду. Оказалось, что он вышел еще и босиком, и я отвернулась, пытаясь подавить захлестнувшее меня отчаяние.

Мне нужен был взрослый, серьезный и уверенный человек, чтобы утешил и сказал, что все будет хорошо. А Уилсон, в джинсах и босиком, выглядел таким же ребенком, как я сама, и никак не мог мне помочь. На моем месте он тоже бы понятия не имел, что делать, как тот же Мейсон или Колби. Он, наверное, замерз, босиком-то, так что я перешла сразу к делу.

– Помните, вы рассказывали нам, как Юлий Цезарь перешел Рубикон? – выпалила я.

Уилсон потянулся ко мне, коснулся щеки, поворачивая лицом к себе.

– Ты выглядишь выжатой как лимон.

Я мотнула головой, высвобождаясь, и оттолкнула его руку. Потом опустила голову на колени.

– Блу?

– Никакой я не лимон и не апельсин, и вообще к фруктам отношения не имею.

– Это всего лишь значит «измотанный», – сухо ответил он. – Итак, Юлий Цезарь? Ты хотела поговорить о нем?

– Вы сказали, что он знал, если перейти ту реку, назад пути не будет, так? – продолжила я.

– И?

– А что, если ты пересек Рубикон, но не знаешь, что это был он? Что тогда?

– Мы же гипотетически говорим?


– Да! Я все испортила! И не могу ничего исправить, не могу вернуться назад, и понятия не имею, что со всем этим делать. – Всхлип вырвался снова, и я закрыла лицо руками, моментально приходя в себя.

– Ох, Блу, все настолько плохо?

Я не ответила, потому что тогда пришлось бы рассказать ему правду.

– Никто не умер. – Пока нет, добавила я про себя, отгоняя чувство вины. – Законы я не нарушала, усы отращивать не собираюсь, рака в последней стадии у меня тоже нет, оглохнуть или ослепнуть пока не грозит, так что да, могло быть и хуже.

Уилсон снова потянулся ко мне, аккуратно отвел прядь волос от глаз.

– Так ты расскажешь, в чем дело?

Я сглотнула, пытаясь совладать с собой.

– Я пыталась измениться, правда. Помните, мы говорили об искуплении? Тогда у меня еще машина не заводилась, и нас подобрала чокнутая парочка?

Уилсон усмехнулся и кивнул, заправляя выбившуюся прядь волос мне за ухо, и я вздрогнула от его прикосновения. Он хотел меня утешить, и я была благодарна за эту заботу, мечтая уткнуться ему в плечо и все рассказать. Он убрал руку и ждал продолжения рассказа.

– В ту ночь… со мной что-то произошло. Такого я никогда не испытывала. Мне было так больно и горько, и я молилась. Умоляла о любви, даже не зная тогда, о чем именно прошу. Я мечтала почувствовать себя любимой, и мне это просто… дали. Без обмана, ультиматумов, обещаний. Просто так. Нужно было только попросить. И меня это изменило. В тот миг я почувствовала себя исцеленной. – Я взглянула на него, мысленно прося меня понять.

Он внимательно слушал, и это придало мне храбрости.

– Не поймите неправильно, идеальной я вдруг не стала. Мои мучения не закончились, слабости не превратились в достоинства, бороться стало ничуть не легче. Никакое чудо не превратило печаль в счастье… но я все равно чувствовала это: исцеление.

Слова лились потоком, пока я пыталась описать это ощущение, занимавшее мои мысли с тех самых пор.

– Как если бы трещинки на сердце затянулись, а каменный обруч вокруг него разбили и вымели вон. И я ощутила себя… целой.

Уилсон уставился на меня, даже рот слегка приоткрылся. Он потряс головой, чтобы прояснить мысли, и потер шею, пытаясь подобрать слова. Интересно, был ли вообще в этом всем смысл, или он снова скажет, что я – лимон.

– Наверное, это самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

Пришла моя очередь смотреть на него во все глаза. Он не отводил взгляда, пока я первой не отвернулась, смущенная его похвалой. Но кожей я чувствовала его взгляд, он явно раздумывал над моими словами. Потом он снова заговорил.

– Итак, с тобой случилось нечто невероятное. Ты называешь это искуплением. И, разумеется, ты много об этом думала… а теперь считаешь, что все испортила, но что именно? А снова тебя спасти то же самое не может?

В таком ключе я об этом не думала.

– Это не… не совсем так. Думаю, я считала, что стала лучше прежней себя. А теперь… оказалось, что от сделанных ошибок никуда не деться.

– То есть искупление не спасло тебя от последствий?

– Нет, – прошептала я.

Вот в чем было дело. Искупление действительно не спасло меня от последствий. Я почувствовала, что меня предали. Что любовь, которую мне подарили, тут же забрали, не дав шанса доказать, что я ее достойна.

– И что теперь?

– Вот почему я здесь. Что же теперь?

– А я не могу помочь тебе, потому что не знаю, что не так, – терпеливо напомнил Уилсон.

Я не ответила, и он вздохнул. Мы сидели, глядя вдаль, не замечая ничего перед собой, мысленно подбирая слова, но так их и не произнесли.

– Иногда выхода просто нет. – Пришло время посмотреть правде в глаза. Что делать дальше, я так и не знала. Но я справлюсь. Как-нибудь.

Уилсон оперся подбородком о сложенные руки и окинул меня задумчивым взглядом.

– Когда умер мой отец, у меня словно земля ушла из-под ног. В наших отношениях было столько всего, что я хотел бы исправить, но было уже поздно. В «Корпус мира» я тоже пошел главным образом из-за слов отца: он сказал, что я и дня не продержусь там. В Африке я провел два года, работая на износ, живя в примитивных условиях. Столько раз я мечтал уехать, хотел вернуться домой, жить с мамой, чтобы обо мне заботились. Но в итоге Африка спасла меня. Я многое о себе узнал. Повзрослел, понял, чем хотел бы заниматься в жизни. Иногда нам помогает то, от чего мы хотим сбежать.

– Возможно.

– С тобой ничего не случится?

Взглянув на него в ответ, я попыталась улыбнуться. У него было такое серьезное лицо. Интересно, а когда его отец был жив, он был таким же? Почему-то мне казалось, что нет. Он был из тех, кого Беверли называла «добропорядочный». С рано повзрослевшей душой.

– Спасибо, что поговорили со мной. Шерил серьезные темы не любит.

– А к Мейсону и Колби ты уже обращалась? Они, похоже, отлично подходят для решения мировых проблем.

У меня вырвался смешок, и напряжение в груди слегка ослабло.

– Я рассмешил ее! Превосходно! Я молодец.

– Да, Уилсон, вы молодец. Слишком большой молодец для таких, как Блу Экохок. Но мы оба это знаем.