Другая Блу

– Тебе холодно? Не стесняйся включать термостат. Для отопления такой квартирки нужно совсем немного.

– Уилсон. Сейчас август, и мы в Неваде. Мне не холодно.

– Так… почему тогда кресло в центре комнаты? – настаивал на ответе Уилсон.

– Мне нравится, как ты играешь по вечерам, – легко призналась я, даже сама от себя не ожидая. И не собиралась ему говорить. – Мелодию слышно оттуда.

– Тебе нравится, как я играю? – Судя по голосу, этого он точно не ожидал.

– Конечно, – просто сказала я, пожимая плечами, будто ничего такого в этом не было. – Очень красиво. – «Красиво» было преуменьшением. – Все надеюсь услышать что-нибудь из сочинений Уилли, – поддразнила я.

– Уилли? – недоуменно и расстроенно переспросил Уилсон.

– Ну да, Уилли, – повторила я, пытаясь не захихикать. – Уилли Нельсон был одним из величайших певцов и композиторов всех времен.

– Э-э-э, – произнес Уилсон, почесав затылок. – Думаю, я не знаком с его… творчеством.

Он выглядел таким смущенным, что я не удержалась и рассмеялась.

– Уилли Нельсон пел в стиле «кантри», он из старичков. Джимми его обожал. Вообще-то Джимми даже был чем-то на него похож, только кожа потемнее и не такой растрепанный. Он заплетал косички и носил бандану и покупал каждый новый альбом Уилли. Мы слушали все песни снова и снова, по кругу. – Смеяться мне расхотелось, и я резко сменила тему. – Там есть одна мелодия, она мне очень нравится, – осторожно начала я.

– Правда? Напой.

– Уилсон, я не умею напевать, петь, танцевать или читать стихи.

– Ну хоть чуть-чуть, чтобы я понял, о чем ты.

Я откашлялась, зажмурилась и попыталась вспомнить музыку. Она была там, в голове, журчала, как прохладный ручей. Волшебная. Я пропела пару нот, освоилась, пропела еще несколько, все еще с закрытыми глазами. Результат меня порадовал, так что я даже украдкой приоткрыла один глаз, проверить, какую реакцию вызывает мое пение.

Уилсон весь покраснел и трясся от смеха.

– Даже представить не могу, что ты напеваешь, дорогая. Может, еще пару аккордов, пока я не пойму?

– Ты!.. Дурак! – разозлилась я, толкая его, а он только сильнее рассмеялся. – Говорила же, что не умею петь! Хватит смеяться!

– Нет… правда, было замечательно! – Он все еще едва дышал от смеха и отступил от меня подальше. Я фыркнула и махнула на него рукой, вместо споров уцепившись за кресло. Потащила его назад, показывая, что больше никаких вечерних посиделок, раз из-за него я оказалась в дурацком положении.

– Ну брось, прости. Вот, я сейчас сам спою, а ты будешь отпускать ехидные замечания. – Он потянул кресло назад и поставил прямо под вентиляцией. – Садись, подними ноги. – Он аккуратно усадил меня в кресло и поставил мои ноги на скамеечку. – Еще лучше, сейчас сбегаю за виолончелью и сыграю тебе.

– Уже не интересно, – соврала я.

У меня даже дыхание перехватило, и все мысли из головы вылетели, стоило представить, что он будет играть только для меня. К счастью, он рассмеялся и быстрым шагом вышел из квартиры. Потом шаги пробежали по ступенькам, дверь наверху стукнулась о стену. Пара минут – и вот он снова здесь, с огромным футляром. Подхватил один из кухонных стульев без подлокотников, сел напротив меня и распаковал черную и блестящую виолончель. Подтянул и поправил струны, а я уже с трудом скрывала предвкушение.

– Отлично. – Наконец всем довольный, он провел смычком по струнам, настраиваясь. Встретился со мной взглядом.

– Когда услышишь ее, скажи.

– Почему бы тебе просто не играть… как ты обычно делаешь. Я послушаю. – Ну его, это притворство.

– Ты хочешь, чтобы я просто… тренировался? – Рука со смычком замерла.

– Ну да. Как ты каждый вечер делаешь.

– Обычно это занимает не меньше часа. – В словах звучал вызов, и я немедленно отозвалась.

– Знаю. – Еще бы мне не знать. – Но ты можешь называть музыку, которую играешь, так что когда в следующий раз я услышу ее, то буду еще и композитора знать. Очень познавательно, – добавила я, зная, что это его рассмешит. Угадала. – Всеми руками за новые знания, и все такое.

– Действительно. Ты же не могла дождаться моих уроков, такая была тяга к знаниям…

Если бы он только знал. Но он просто усмехнулся и снова провел смычком по струнам. Ему уже пора было снова стричься. Каштановые кудри падали на глаза, и он нетерпеливо отбросил их назад. Наклонил голову к плечу, будто виолончель была девушкой, шептавшей ему на ухо. Полилась новая мелодия. Чувственная, нежная, где низкие и вибрирующие ноты сплетались воедино… я едва сдержала вздох. Музыка заполнила все вокруг, проникла в душу и стучалась в сердце, требуя впустить.

– Знаешь эту?

– «У старого Макдональда была ферма»?

– Вот нахалка, – вздохнул он, но улыбнулся уголками губ и смежил веки, продолжая играть. Я наблюдала, как дрожали длинные тени ресниц на щеках, рассматривала изящную линию скул, подчеркнутую небольшой щетиной. Он выглядел таким умиротворенным, весь в музыке, лившейся из-под его пальцев. И я все спрашивала себя, как же так получилось, что он стал моим другом. Были ли вообще в мире такие, как он? Любители истории, носящие с собой носовые платки, открывающие девушкам двери… даже таким, как я. Никогда не встречала никого похожего на него. Снова вспомнилась Памела. Интересно, он ее любит?

– Это Брамс. – Он моргнул, снова сфокусировавшись на моем лице. Я кивнула, и он вернулся в свой мир грез. Мелодии плавно следовали одна за другой, и я тоже закрыла глаза. Ощущение покоя и безмятежности окутало меня, и я поудобнее свернулась в кресле. И тут я почувствовала толчок. Ох! Изумленная, непонимающая, я опустила взгляд на свой живот. Толчок повторился, и я подавилась воздухом.

– Уилсон! Уилсон, подойди! Ребенок… он танцует!

Уилсон подскочил ко мне. Я еще не успела закончить фразу, а он уже стоял на коленях рядом. Потянулся ко мне, и я прижала его руку к животу, направляя. Ребенок уже толкался, и много раз, но не так, как сейчас.


– Вот! Вот! Чувствуешь? – Глаза Уилсона были как два блюдца, и мы оба задержали дыхание. Толчок, а потом пинок.

– Ой, – рассмеялась я. – Ты точно должен был ощутить! – Уилсон положил вторую руку мне на живот, плотнее охватывая его, и снова прижался щекой, прислушиваясь. Несколько секунд он провел в этой позе, на коленях, обнимая меня, кудри упали ему на лицо, и я одернула себя – так хотелось провести по ним рукой. Ребенок затих, но Уилсон не торопился отодвигаться.

– Это из-за музыки, – прошептала я, надеясь удержать его, хотя бы еще на минутку. – Ты играл ту мелодию, которая нам нравится.

Уилсон взглянул на меня. Наши лица были так близко, и казалось таким естественным наклониться к нему. Так просто… и невозможно. Наша неожиданная близость застала его врасплох, и он тут же отодвинулся.

– Это была та песня? – Он вдруг разулыбался.

– Да. Что это?

– Боб Дилан.

– Что?! – простонала я. – Я-то думала, что это Бетховен или кто-нибудь такой. Я безнадежна.

Уилсон стукнул меня смычком по макушке.

– Песня называется «Чтобы ты почувствовала мою любовь». Одна из моих любимых. Я ее немного приукрасил, но это целиком и полностью Дилан, точно не Моцарт. Слова чудесные. Послушай.

Уилсон сыграл снова, на этот раз со словами. У него был глубокий голос, такой же, как звук виолончели.

– Ну конечно, – кисло заметила я.

– Что такое? – Уилсон вздрогнул, а смычок замер.

– Ты умеешь петь. И голос прекрасный. Даже притвориться, что мне не нравится, не могу. Почему ты умеешь все? Так нечестно.

– Ты явно не видела, как я пытаюсь вырезать что-то изысканное и красивое из пня, – сухо отозвался Уилсон, возвращаясь к игре. Я попыталась тоже снова погрузиться в музыку, но мне так захотелось продолжить работу над своей скульптурой, даже руки зачесались.

– А ты не можешь заниматься в подвале? Так я могла бы слушать тебя и работать. Тогда я бы выразила музыку в дереве. Мы могли бы неплохо на этом заработать. Ты бы стал моей музой. Мужчины бывают музами?

Уилсон улыбнулся, но взгляд был рассеянным, будто он перестал видеть, вложив все силы в слух. Я тоже закрыла глаза, позволив волнам музыки унести меня в свое море. Несколько часов спустя, когда я проснулась, вокруг было тихо. Меня укрыли яблочно-зеленым покрывалом, которое еще и заботливо подоткнули по краям, а Уилсон с его волшебной виолончелью исчезли.



С самого переезда в Пемберли я стала ходить на работу пешком. Среди плюсов была экономия на бензине и физические упражнения, но ближе к девятому месяцу и при стоящей даже в середине октября жаре я уже была готова снова сесть за руль. Но не по понедельникам. В этот день Уилсон приходил ужинать в кафе. Я присоединялась к нему после конца смены, и мы всегда шли домой вдвоем.

Как-то мимоходом я упомянула, что раньше каждый понедельник я приносила ужин Мэнни и Грейси, так что теперь по понедельникам мне бывало немного тоскливо. И Уилсон начал приходить в кафе по понедельникам. Я старалась убедить себя не искать в его действиях чего-то большего. Он был очень милым, добрым и внимательным, и я повторяла себе, что он просто такой человек. Так что я ничего не спрашивала и не намекала на то, сколько времени он проводит со мной, чтобы не привлекать его внимания. Вдруг тогда все бы прекратилось.

Моя смена заканчивалась в семь, и в тот понедельник Уилсон зашел в кафе ровно в семь вечера. Он все еще был в брюках и светло-голубой рубашке с закатанными рукавами. Так он обычно ходил в школу. Бев подмигнула ему и махнула мне, иди, мол. Я села к нему за столик, тоже заказав себе сэндвич и лимонад, с облегчением повела затекшими плечами, пошевелила пальцами ног.

Бев лично принесла Уилсону его обычный заказ – сэндвич с помидором, жареным сыром и картошку фри, хотя Бев называла ее «чипс» на английский манер, чтобы Уилсон чувствовал себя как дома. Он поблагодарил ее и сказал, что все просто «обалденно». Она захихикала, прямо как Крисси на уроках истории. Я с трудом сдержалась от хохота.

– Думаю, Бев в тебя влюбилась. Знаю, ты к этому уже наверняка привык. У тебя уже есть фан-клуб в школе? «Я люблю Уилсона» или что-то типа того?

– Ха-ха. Я никогда не пользовался особой популярностью у девочек.

– Не будь дураком. Мэнни говорил только о тебе весь сентябрь.

– Мэнни – не девочка, – с улыбкой заметил Уилсон.

Я усмехнулась.

– Верно. Думаю, только я не бегала за тобой, высунув язык, как вся школа. Это было отвратительно. А теперь и Бев туда же. У нее на машине теперь есть наклейка: «Тащусь от британских попок».

Уилсон подавился едой от смеха и схватился за лимонад. Мне нравилось его смешить, даже если это было опасно для его здоровья.

Он откашлялся и покачал головой, отрицая свой успех у девушек.

– Я всегда был другим, какое у вас там слово есть… чудик? С учителями я ладил лучше, чем с одноклассниками. Ребенком был тощим, нескладным, носил очки и всегда знал ответы на уроке, а после урока оставался вытирать доски.

– А что, это дети делают? – недоверчиво переспросила я.

Уилсон закатил глаза и продолжил:

– Девушки меня вниманием не баловали, особенно похожие на тебя… так что ничего нового в твоем безразличии в том году не было. И меня это устраивало. Отношения вообще никогда не были для меня главным. Не пойми меня неправильно, я всегда обращал внимание на таких девушек, как ты, но обычно они мне не очень-то и нравились. В свою очередь они меня не замечали.

– Какие такие? Злобные стервы? – предположила я под видом шутки. Но это была не шутка. Его слова били больно, но «такие, как я», умели держать удар.

– Нет, Блу. – Он устало покачал головой. – Я не это имел в виду. Я говорил про красивых, сильных девушек, которые слишком быстро повзрослели, а таких, как я, прожевали и выплюнули бы.

– Ну да, как я и сказала. Злобные стервы. – Я оттолкнула тарелку и с шумом отхлебнула напиток, показывая, что разговор закончен, как и наша «уютная трапеза», и встала. Уилсон уставился на меня, и было видно, что я его разозлила. М-да, нехорошо. Медленно-медленно я растянула губы в зубастой насмешливой улыбке. Легкая беседа резко сменила курс. Он провел рукой по волосам и тоже отодвинул тарелку. Бросил пару банкнот на стол и встал, прошел мимо меня к кассе, будто показывая, что не хочет иметь со мной дела, расплатился за нас обоих и вышел. Я помахала Беверли на прощание, а она послала мне воздушный поцелуй.

– До завтра, Блу. Попрощайся за меня с Уилсоном.