Другая Блу

– А это бы помогло? – Промокая мне глаза, он пристально на меня смотрел, озабоченно нахмурившись.

Сердито оттолкнув его, я рывком распахнула дверь и выпихнула свое ставшее неловким тело из машины, злясь так, как никогда в жизни.

Спина горела, шея затекла, а сердце болело так, будто всю дорогу его тащило по асфальту за машиной. Пошатываясь, я добралась до дамской комнаты, нуждаясь в личном пространстве, да и в удобствах тоже. В конце концов, девятый месяц.

Вымыв руки, я старалась сдержать злые слезы, которые никак не хотели останавливаться. Прижала к лицу мокрую салфетку, стерла макияж. Да, жалкое зрелище. Даже нос распух. Посмотрела на лодыжки и едва сдержала жалобные причитания. А ведь я же всегда была такой привлекательной… и стройной. И я доверяла Уилсону. Слезы вновь брызнули из глаз, и я зарылась в салфетки, пытаясь унять рыдания.

– Вы в порядке, дорогуша? – спросил у меня из-за спины чей-то тонкий голосок. Старушка, едва достающая мне до плеча, смотрела на меня, поджав тонкие губы. Морщинки расходились от ее рта, как лапки многоножки. Седые волосы уложены в аккуратные завитки, а поверх повязан шарф, наверное, чтобы защитить прическу от разыгравшегося снаружи ветра. Похоже, я принесла бурю с собой.

– Ваш муж прислал меня проведать вас. Он очень волнуется.

Я не стала ее поправлять. Муж явно был мне необходим, в моем-то очевидном положении, да и не хотелось объяснять ей наши взаимоотношения. Выйдя за ней, я увидела Уилсона, разговаривающего с таким же невысоким старичком. Когда они увидели меня, он похлопал Уилсона по плечу и понимающе кивнул. Предложил руку старушке, и они пошли к своей машине, покачиваясь и держась друг за друга под разбушевавшимся ветром.

– Прости меня, Блу. – Уилсону пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер, ерошивший его темные кудри.

– Почему ты не сказал мне? Не понимаю! Всю ночь пыталась понять. И ни одного разумного объяснения не нашла. – Мои волосы тоже поднялись в воздух, как змеи горгоны Медузы, лезли в лицо, но возвращаться в машину я не собиралась. Пока он не ответит.

– Я не хотел, чтобы это повлияло на твое решение, – прокричал Уилсон сквозь ветер. – У меня была прекрасная жизнь. Замечательные родители. И они никогда не скрывали от меня правды. С самого детства я знал, что меня усыновили. Но не могу сказать, что мне было все равно, потому что не было! Я часто спрашивал себя, почему та женщина отказалась от меня и почему тот мужчина отказался от нас обоих.

Его слова отозвались болью внутри, и я обхватила себя руками, защищая будущего ребенка, закрывая его от Уилсона. Он моргнул, но продолжил, перекрикивая ветер:

– Я не хотел, чтобы мое к этому отношение изменило твое решение, можешь ты это понять или нет?

– Ты считаешь, что я не хочу этого ребенка? Что я отдаю его, потому что он мне не нужен?

Уилсон впился в меня взглядом, меняясь в лице, пытаясь найти слова, которые не так-то легко было произнести.

– Когда ты сообщила, что не оставишь ребенка себе, я думал, что ты совершаешь чудовищную ошибку. Но как я мог это сказать? Моя сестра была на седьмом небе от счастья. А ты казалась довольной принятым решением.

Ветер гудел все громче, небо потемнело. Уилсон потянулся ко мне, но я отступила, позволив буре завывать вокруг и тянуть меня назад. Идеальное дополнение к урагану в душе.

– Моя мама не отдала меня на удочерение. А должна была. Должна!

Уилсон встал поустойчивее и засунул руки в карманы.

– Она не любила меня достаточно сильно, чтобы отдать. И я не собираюсь разрушать жизнь своей малютки просто потому, что мне нужно кого-то любить.

Раскаты грома сотрясли небо, сверкнула молния, когда Уилсон снова потянулся ко мне. В этот раз я не успела отодвинуться, и он обхватил меня за плечи, потянув в сторону машины. Ливень обрушился с небес, как только мы захлопнули за собой двери, укрывшись в пасмурной серости и сухости салона. Дождь лил с такой силой, что, казалось, весь мир вокруг превратился в жидкость. «Мерседес» ожил, заурчав двигателем, ногам сразу стало теплее, сиденья тоже нагрелись. Но Уилсон не собирался никуда ехать. Мы еще не договорили.

– Я не собирался скрывать это, – произнес Уилсон, умоляюще глядя на меня своими серыми глазами. Я отвернулась, не желая ничего знать. Но он не собирался так просто сдаваться и коснулся моего подбородка, поворачивая к себе, требуя выслушать. – Да, я должен был сказать, но промолчал. Признание казалось неуместным, не ко времени. А потом стало слишком поздно. И, по правде сказать, мое усыновление в данной ситуации значения не имеет.

– Не имеет значения? Как ты можешь так говорить? – возмутилась я, вырываясь. Будто его мнение когда-то не имело значения. Он стал самым важным человеком в моей жизни. Искупление, развязка, разоблачение, теперь вот значимость. Я запустила руки в волосы.

– Я же блуждала вслепую, пытаясь разобраться. Через несколько дней родится мой ребенок, а ты считаешь, что твое собственное усыновление не имеет к этому отношения? Твое мнение могло бы изменить вообще все!

– Именно так. Но вместо этого ты сделала свои собственные выводы, сама приняла решение, и так и должно быть.

– Но ты сказал, что я совершила ошибку, – прошептала я, пытаясь не заплакать снова. Пыталась вернуть ту злость, что чувствовала раньше, но она осталась где-то между уборной и машиной и отказывалась возвращаться.

Уилсон подвинулся ко мне и взял мои руки в свои, повернувшись в мою сторону, насколько позволял руль.

– Блу, все то, что с нами происходит, стало для меня своего рода открытием.

Я постаралась выкинуть из головы мой список слов с преобладающим количеством «р».

– Как и любому человеку, мне нужно было знать, кто я. Мои родители поняли это, и, в отличие от твоей ситуации, в моей жизни не было секретов. Я все знал… кроме причины. Я так и не понял, почему моя биологическая мать приняла это решение. Всегда считал, что если бы меня по-настоящему любили, то не отдали бы никому. Но, глядя на тебя, на твои решения, думаю, я наконец понял, что ошибался.

Я не отводила взгляда от наших рук, от соприкасающихся пальцев. И не могла поднять на него глаза. Особенно когда он говорил настолько личные вещи, и так искренне, что смотреть было почти физически больно. Уилсон продолжил, несмотря на срывающийся от эмоций голос.

– Любить кого-то – значит ставить его потребности выше своих. Несмотря ни на что. Ты как-то дошла до этого сама. Будь я проклят, если знаю, как. Так что нет. Я не думаю, что ты совершаешь ошибку. А думаю, что ты – потрясающая девушка. И когда мы доберемся домой, я позвоню Дженни Вудроу. Она заслужила благодарность за то, что любила и отпустила меня, пусть я и поздно это понял.

Несколько мгновений мы молчали, давая эмоциям улечься, держась за руки, позволив теплому воздуху затуманить стекла машины.

– А что сказал тот старичок? – тихо спросила я.

– Он посоветовал не волноваться. Сказал: «Женщины плачут. Если она плачет из-за тебя, значит, все еще любит». – Уилсон постарался воспроизвести дрожащий старческий голос. Взглянул на меня и шутливо подмигнул. – И добавил, что волноваться буду, когда перестанешь.

Я не смогла выдавить ответную улыбку и быстро отвернулась. Это мне следовало волноваться. Не потому, что перестала плакать, а потому, что начала. Тот старичок все прекрасно понял.



Мы попробовали переждать ливень, но он так и не остановился. Выехали снова на дорогу, продираясь сквозь дождь и начавшийся снег еще три часа. В Боулдер-Сити снега почти никогда не бывало, но сейчас мы находились гораздо севернее Лас-Вегаса, а в Рино это было обычное дело. Хотя в октябре все же нет. Путешествие затягивалось, и мне становилось все тревожнее. Жаловаться и беспокоить Уилсона не хотелось, но спину и низ живота сводило судорогами с самой остановки. Может, это из-за стресса, или всех этих мыслей, не дающих ни минутки покоя, или же просто пришло время. На две недели раньше, но это даже преждевременными родами не считалось. Наоборот, полный срок. И меня не покидало подозрение, что начались схватки.

– Остановимся, как только увидим отель. Нам ехать часа три, а может, и больше при такой скорости, так что с меня хватит, – вздохнул Уилсон, прищурившись и пытаясь разглядеть дорожные знаки.


– Нужно ехать дальше, – возразила я, вцепившись в подлокотник от очередного спазма внизу живота.

– Почему? – Он не повернулся ко мне, сконцентрировавшись на дороге.

– Потому что мне бы очень не хотелось рожать в мотеле «Супер-8».

– Черт возьми! – Он дернулся в мою сторону с круглыми от ужаса глазами.

– Мне не больно. Почти нет. Просто неприятно. И так уже три часа. Просто езжай дальше, и все будет хорошо.

Следующие три часа оказались самыми длинными в моей жизни, да и Уилсона тоже. У него побелели губы, а когда мы наконец различили огни Вегаса, маслянисто растекшиеся по ветровому стеклу, точно радуга в кромешной тьме, он выглядел совершенно измученным. Я считала время между схватками, они стали равномернее, интервал сократился до пяти минут, и стало гораздо больнее. Сколько еще они будут продолжаться и что все это значит, я не представляла. Но мы оба слишком вымотались, чтобы ехать домой и ждать, пока не станет еще хуже. Добраться до больницы уже было подвигом. Где-то вода стояла по колено, а дождь все не утихал.

Мы заехали на парковку; я даже ремень безопасности не успела отстегнуть, а Уилсон уже открывал дверь с моей стороны. Вместе мы добрались до родильного отделения и выдохнули, совершенно без сил, но довольные, что справились. Картинки родов в машине и на шоссе не покидали нас все эти три бесконечных часа. Уверена, когда Уилсон сдал меня на руки бойкой блондинке, прямо-таки излучающей профессионализм, то вздохнул с облегчением. Она определила меня в палату, выдала больничную рубашку и пообещала вернуться через минуту.

Уилсон пошел к двери. Глядя, как он уходит, я почувствовала нарастающую панику. Страх придал мне храбрости.

– Ты останешься со мной? – выпалила я, чувствуя, как от стыда за эти слова загорелись щеки. Но я их сказала, и не жалела об этом. Он замер, взявшись за дверную ручку.

– Пожалуйста. – Не знаю, услышал ли он эту мольбу, но я закрыла глаза, чтобы не видеть его реакцию. Боялась, что он отшатнется, отведет взгляд, начнет подбирать отговорки.

Кровать просела, и, распахнув глаза, я увидела его, сидящим на краешке. Его брови слились в одну линию, в глазах плескалась тревога. Но он не дернулся, не отпрянул, не разорвал зрительный контакт.

– Ты уверена?

– Я не смогу одна… я бы не просила… но… у меня… больше никого нет. – Я закусила губу, заставляя себя остановиться, потому что уже готова была его умолять, забыв про всякий стыд. Выражение его лица смягчилось, беспокойство в глазах тоже постепенно исчезло.

– Тогда я останусь. – Он взял меня за руку и крепко сжал. Его ладонь была широкой и прохладной, на кончиках пальцев ощущались мозоли. Облегчение было настолько сильным, что я даже не смогла сразу ответить, боясь, что потеряю самообладание. Я благодарно уцепилась за него обеими рукам. Через несколько глубоких вздохов я прошептала слова благодарности, чувствуя очередной приближающийся спазм.





Глава двадцать первая

Бездна




Прикрепленная ко мне медсестра то приходила, то уходила. Уилсон всегда сидел у изголовья, щадя мои чувства. Он смотрел мне только в глаза, а медсестра проверяла и объявляла, что уже пять сантиметров, шесть, шесть с половиной. А потом все замерло.

– Хотите встать и немного походить? Иногда это помогает, – предложила медсестра где-то через час безрезультатных схваток, которые она замеряла по часам. Ходить мне не хотелось. Только спать. И чтобы ничего этого не было.

– Давай, Блу. Я тебе помогу. Обопрись на меня, – Уилсон помог мне сесть, и с помощью медсестры я натянула еще одну рубашку на спину, как платье, завязав веревочки спереди, чтобы не сверкать голой спиной и тем, что ниже. И мы ходили туда-обратно по коридорам, я в тапочках едва поспевала за его широким шагом. Когда было слишком больно и дрожащие ноги с трудом удерживали меня в вертикальном положении, Уилсон обнимал меня и притягивал к себе, устраивая мою голову у себя на груди, тихонько бормоча что-то успокаивающее, будто стоять вот так в обнимку было самым естественным в мире. И так оно и было. Я цеплялась за его предплечья, дрожа и едва сдерживая стоны, снова и снова шепча слова благодарности. Когда боль немного утихала, и я могла нормально дышать, мы снова отправлялись в путь по коридорам. Когда необходимость отвлечься от этих безостановочных волн боли стала уже невыносимой, я потеребила Уилсона.

– Расскажи мне что-нибудь. Можешь даже пересказать долгий, нудный и пыльный английский том.

– Ого! Том. Экохок, вы выучили новое слово? – Уилсон обхватил меня, когда я почти повисла на нем.

– Мне кажется, это вы меня ему научили, мистер Словарь. – Новый приступ боли прокатился по телу. Только не хныкать.

– «Повелитель мух» устроит?

– Меня устроит пуля в висок, – выдавила я, скрипя зубами от неожиданного приступа, ценя попытки Уилсона отвлечь меня, даже если его выбор литературы был ужасен.

Уилсон рассмеялся, и грудь затряслась под моей щекой.

– Так-так. Слишком реалистично и наводит тоску, да? Дай подумать… пыльные тома… «Айвенго»?

– Ай, Венго? Похоже на фильм для взрослых на русском, – устало съязвила я. Уилсон снова рассмеялся, но вышел скорее фыркающий звук. Сейчас он почти держал меня на весу и выглядел настолько же измотанным, насколько я себя чувствовала.

– Ну давай я тебе расскажу, – предложила я, когда боль немного отпустила и позволила мне отодвинуться от него. – Моя любимая история. Всегда просила Джимми рассказать ее.

– Хорошо. Но давай пойдем назад в комнату и посмотрим, помогли ли все эти прогулки.

– Это сказка про Ваупи…

– Про Вупи Голдберг?

– Очень смешно. Отлично. Обойдемся без индийских имен. Это история о Белом Ястребе, великом охотнике, и девушке с неба. Однажды Белый Ястреб охотился в лесу и обнаружил странный круг на одной полянке. Он спрятался за деревьями и ждал, не мог догадаться, что же оставило такие отметины.

– О! Теперь я знаю, откуда берутся круги на полях, – снова влез Уилсон.

– Эй! Шутить – моя привилегия. Не перебивай. Мне нужно рассказать легенду, пока я вообще могу говорить. – Я смерила его взглядом, и он закрыл рот на воображаемую молнию. – Вскоре Белый Ястреб увидел большую плетеную корзину, спускающуюся с неба. Из нее вышли двенадцать прекрасных девушек и начали танцевать на полянке. Белый Ястреб наблюдал за ними и заметил, что все девушки были красавицами, но младшенькая – милее всех, и он сразу влюбился в нее. Выбежал на полянку в попытке схватить ее, но девушки закричали и забрались обратно в корзину, которая быстро поднялась высоко в небо и исчезла в звездах. Так все повторялось три раза. Белый Ястреб не мог ни есть, ни спать. Он мог думать только о девушке со звезд, в которую влюбился без памяти. Наконец он придумал план. Он превратился в мышку. – Я дотянулась и закрыла Уилсону рот ладошкой, когда он попытался что-то сказать. – Да, он мог превращаться, суперсила такая, понятно? – Уилсон кивнул, но глаза его насмешливо сверкали. Мы добрались до моей палаты, и Уилсон помог мне сесть на кровать. И я сидела, держась за него, чувствуя, как мои внутренности сжимаются и сжимаются, пока слезы не потекли из глаз. Я попробовала говорить сквозь них, цепляясь за руки Уилсона, чувствуя, как давление внутри становится почти невыносимым.